Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
»



 

Последний шаг сравнительного микроскопа на пути к признанию

Просмотров: 2 019
После Великобритании сравнительный микроскоп стал применяться и в других странах.
Следующим после Черчилля был швед Зёдерман. Вернувшись из Лиона на родину, он соорудил свой сравнительный микроскоп. За ним последовали Локар из Лиона, Мецгер из Штутгарта, Крафт из Берлина.
К 1930 году в Европе сравнительный микроскоп нашел более широкое распространение, чем в Америке, где он был изобретен, что свидетельствует о более высоком научном уровне криминалистики в Европе. Еще долгое время дискутировался вопрос, является ли баллистика частью судебной медицины или она должна стать областью технических специалистов, в то время как огнестрельные ранения по-прежнему останутся за судебной медициной.
 

 

Британская увертюра к сравнительному микроскопу

Просмотров: 1 555
Из Каира сравнительный микроскоп проделал свой путь в Европу. Однако и теперь он не нашел прямого применения на континенте, а проник сначала в Лондон.
В 1925 году, когда в Каире закончился процесс над убийцами сирдара, в Англии и Шотландии появилась уже упомянутая нами ранее книга Сиднея Смита "Судебная медицина и токсикология", в которой рассматривались также и огнестрельные ранения.
Однако внимание к сравнительному микроскопу привлекла статья Смита о деле сирдара, опубликованная в 1926 году в "Британском медицинском журнале" в Лондоне. Статью прочитал человек, который уже много лет занимался исследованием огнестрельного оружия, — Роберт Черчилль из Лондона.
Роберт Черчилль, лет пятидесяти, широкоплечий, с несколько напоминающим бульдога лицом, не был ни ученым, ни криминалистом. Он был, что называется, оригиналом. Оружейник по профессии, он превратил свою маленькую мастерскую, изготовлявшую ружья для охоты на голубей, в признанную британскую мастерскую по созданию и изготовлению ценнейшего ручного огнестрельного оружия, которое теперь носило его имя. Помещения предприятия Черчилля на углу Оранж-стрит, около Лейсестер-сквер в западной части города, по царившей в них атмосфере напоминали скорее один из английских клубов. На стенах висели экспонаты дорогой коллекции оружия. Тут же громоздились приготовленные к отправке во все концы британской империи посылки с оружием. Здесь же Черчилль принимал своих клиентов и друзей из Англии, Индии и Южной Африки. Отсюда он отправлялся с ними на охоту.
В 1910 году английский суд в связи с одним убийством впервые пригласил его в качестве эксперта по огнестрельному оружию. С тех пор стало само собой разумеющимся по вопросам судебной баллистики обращаться к Роберту Черчиллю. Будучи, безусловно, большим знатоком огнестрельного оружия, хорошим экспериментатором, но все же не имевшим надежных методов исследования, как, впрочем, и другие эксперты тех дней (не говоря уже о шарлатанах), он слыл лучшим специалистом по судебной баллистике в Великобритании. Прокуроры ценили его авторитет, приглашая в качестве специалиста всякий раз, когда нужно было убедить присяжных.
О большом авторитете Черчилля можно судить по тому факту, что он нередко выступал в суде вместе с Бернардом Спилсбери. Сидней Смит скажет позже о нем со свойственными ему темпераментом и прямолинейностью: "Со Спилсбери пришел Роберт Черчилль, эксперт по баллистике, знаменитый и бесспорно отличный оружейник, но такой же, как Спилсбери, твердолобый и догматичный. В делах, где речь шла о применении огнестрельного оружия, они часто появлялись вместе. Они действительно были страшной парой, просто ужасно, если... они ошибутся..."
Такая оценка Смита имела под собой почву. Как раз в то время, когда Черчилль читал статью в "Британском медицинском журнале" он вместе со Спилсбери выступал по делу Меррета и совершил самую большую ошибку за всю свою карьеру.
Роберт Черчилль нарушил правило быть осторожным и в высшей степени ответственным за свои заключения. И позднее, в 1932 году, он снова чуть было не сделал поспешного суждения. В Олд-Бейли в Лондоне слушалось дело по обвинению двадцатишестилетней женщины легкого поведения Эльвиры Барней в убийстве своего молодого любовника Майкла. Свидетелей не было, и Эльвира утверждала, что произошел просто несчастный случай. Приревновав своего любовника, она стала грозить ему, что застрелится. Майкл попытался отобрать у нее пистолет. При этом произошел случайный выстрел, убивший Майкла.
Выступая экспертом обвинения, Роберт Черчилль заявил, что этот пистолет является надежнейшим оружием, что выстрелить из него можно, только применив значительное усилие. Это означает, что оружие выстрелить случайно не могло.
В зале суда воцарилось молчание, когда Патрик Хастингс, один из самых знаменитых британских защитников тридцатых годов, выступая по делу Эльвиры Барней, поднял в руке ее пистолет. Допрашивая Черчилля, он играючи пощелкивал курком пистолета: клик, клик, клик... И с каждым "клик" присяжные все больше убеждались, что стрельба из этого оружия совсем не требовала больших усилий. Неудача Черчилля лишний раз доказывала, что и ему, как всем экспертам периода становления новой науки, были присущи ошибки и заблуждения.
Однако это не помешало связывать появление сравнительного микроскопа и научной судебной баллистики в Англии с именем Роберта Черчилля.
Не успел Черчилль прочитать статью Смита о процессе сирдара, как заказал себе сравнительный микроскоп. Он даже поехал в Нью-Йорк и лично познакомился с Годдардом. Микроскоп Черчилля не был совершенным, но оправдывал свое назначение. Случай помог Черчиллю внедрить сравнительный микроскоп для судебной баллистики в Великобритании. Речь идет об убийстве констебля Гаттериджа в ночь с 26 на 27 ноября 1927 года.
То раннее утро 27 ноября было туманным и мрачным. Проезжая по улице в Эссексе, почтальон увидел полицейского, лежащего в луже крови у обочины дороги. Недалеко от упавшего с его головы шлема на земле лежала записная книжка. В левой руке полицейский держал карандаш, собирался, должно быть, что-то записать. Не было никаких признаков борьбы. На левой щеке полицейского было два входных отверстия пулевых ранений. Одна пуля вышла через затылок, другая — через правую щеку. Необычным и жутким было то, что убийца сделал еще два выстрела в оба глаза констебля. Казалось, что преступник не смог вынести обвиняющего взгляда умирающего. Почтальон остолбенел от ужаса. Он узнал пострадавшего. Это был констебль Гаттеридж.
Шеф полиции Эссекса обратился за помощью в Скотланд-ярд. Из Лондона прибыл шеф-инспектор Берретт. Этот крупный, широкоплечий человек из Скотланд-ярда с окладистой бородой уже тогда пользовался большим авторитетом. Но дело Гаттериджа стало самым ярким в его жизни, и он впоследствии в своих мемуарах посвятил ему целую главу. Берретт не принадлежал к старой полицейской гвардии, отрицавшей роль технических и научных достижений.
 

 

Торжественное шествие сравнительного микроскопа по всему миру

Просмотров: 2 377
Но прав ли Годдард? Действительно ли США благодаря Уайту, Крэвеллу и Годдарду обогнали Старый Свет?
Первая мировая война изменила лицо преступности в Европе. Было явным преувеличением, когда пацифисты 20-х годов провозгласили тезис, что убийцы потому и стали убийцами, что война научила их убивать, и что убийство стало орудием политики отечества. Но, несомненно, то, что из-за массового производства винтовок и пистолетов, а также массового обучения стрельбе война способствовала превращению огнестрельного оружия в орудие преступления, используемого в большем масштабе, чем ранее. В Европе все чаще приходилось иметь дело с раскрытием преступлений, совершенных при помощи огнестрельного оружия, а для этого пришлось вплотную заняться судебной баллистикой. И в судебно-медицинских институтах при университетах и в судебно-химических и в первых полицейских лабораториях ученые возобновляли прерванную войной работу, имея очень скромные средства.
В 1919 году в Люксембурге исследования следов на гильзах патронов возобновил Пьер Медингер. В Европе первыми в этой области были доктор Рехтер, возглавивший основанную в 1920 году бельгийскую школу криминальных и полицейских наук, и старший лейтенант Маже, профессор бельгийской военной школы. Год за годом они делали отпечатки гильз патронов, фотографировали их, рассматривали под микроскопом, покрывали золотом свинцовые пули, чтобы получить более четкие фотографии. Их усилия способствовали тому, что при идентификации огнестрельного оружия в Европе уделялось большее внимание патронной гильзе, чем это имело место, в Америке. В Париже за работу снова принялся профессор Бальтазар. Локар из Лиона шел собственным путем. В Голландии о своих опытах сообщали криминалисты и химики, такие, как Гульст и фон Ледден-Гульзебош. В Афинах экспериментировал Геориадес. Своими многочисленными научными работами по исследованию огнестрельного оружия выделялись русские ученые Матвеев и Зускин, а также польский ученый Соболевский. Швед Гарри Зедерман, работавший в Лионе ассистентом Локара, написал диссертацию по огнестрельному оружию. В Германии вели научные изыскания и экспериментировали Август Брюнинг в Берлине, полицейрат Вайценеггер из полицей-президиума в Штутгарте, Фридрих Петруски из судебно-медицинского института при университете в Бреслау, доктор Крафт из прусского земельного министерства продовольствия, лекарственных средств и судебной химии в Берлине, а также Отто Мецгер, директор химического исследовательского отдела Штутгарта. Отто Мецгер был страстным охотником. Любовь к оружию и натолкнула его на мысль заняться судебной баллистикой. Он изобретал аппараты и изготовлял их в мастерских своего друга, знаменитого Роберта Боша.
Шаг за шагом эти люди постигали новую науку. Они снимали отпечатки пуль пластилином, копировальной бумагой, оловянной фольгой и на свинцовые пластинки. Они делали слепки внутренних стенок канала ствола, снимали оболочки пуль, выпрямляя их, чтобы получить более хороший снимок поверхности пули. Они создали аппараты, которые, как сейсмографы, при помощи чувствительных игл ощупывали поверхность вращающейся пули, и все неровности графически отображались на бумаге. Для того чтобы найти лучшие способы улавливания пуль, они производили экспериментальные выстрелы: в опилки, в восковые пластинки, в ящики с ватой, в наполненные тряпьем и землей корзины, в толстые книги и в трубы, наполненные водой. Они фотографировали пули и гильзы с микроскопом и без него, при искусственном освещении и при дневном свете, с изогнутыми кассетами, чтобы лучше проявилась круглая поверхность пуль и гильз. Для сравнения они наклеивали микрофотографии рядом. Отто Мецгер и его сотрудники Геес и Гасслахер с 1923 года начали делать то, что за четыре года до них делал Уайт: они собирали всевозможные виды огнестрельного оружия и боеприпасов, измеряли и каталогизировали характерные их признаки. И, наконец, ими был создан "Атлас пистолетов", охвативший в отличие от коллекции Уайта не 1500, а только 100 видов оружия. Но для сравнительно небольшой территории Европы этот атлас имел большое значение.
Но в одном Америка опередила европейцев: она создала сравнительный микроскоп. Отто Мецгер, правда, обращался к фирме "Лейтц" с вопросом, нельзя ли разработать аппаратуру, которая позволила бы рассматривать две пули одновременно. Но прежде чем его идее было суждено осуществиться, изобретение Крэвелла пришло из-за океана.
Странное, не поддающееся контролю явление, которое так часто встречается в международных контактах, заставило сравнительный микроскоп на его пути в Европу сделать большой крюк через Средиземное море и Каир в Египте.
С 1917 года во главе судебно-медицинского отдела египетского министерства юстиции стоял Сидней Смит. Работа по раскрытию всех более или менее крупных преступлений, совершенных на берегах Нила, прошла через умелые руки Смита. Он с гордостью писал в своих мемуарах: "За несколько лет нам удалось создать, пожалуй, самые лучшие судебно-медицинские лаборатории в мире". Почти никто об этом не знал. Лондон, Париж, Берлин, Рим — вот известные всем центры криминалистики, но Каир? Когда Харви Литлджон однажды посетил своего ученика Смита в Каире, то его взгляд упал на длинный ряд аппаратов, в которых одновременно производились анализы Марша на мышьяк.
"Зачем вам нужно так много аппаратов?" — спросил Литлджон.
"Сплошь одни убийства, — ответил Смит. — Много отравлений". Литлджон покачал головой: такое количество материала для исследований было для него в его тесном мире Эдинбурга просто непостижимым.
 

 

Чикаго. Годдард устанавливает оружие убийцы

Просмотров: 2 049
В 1929 году Годдарда пригласили в Чикаго, в город, где совершалось одно преступление за другим. Он должен был оказать помощь в раскрытии группового убийства, известного в истории криминалистики как "Резня в день святого Валентина".
Утром 14 февраля 1929 года в гараже на Норт-Кларк-стрит в Чикаго собрались семь человек. Большинство из них принадлежало к банде Морана, которых называли "багс", то есть "клопы". Они занимались спекуляцией алкогольными напитками в Чикаго. Собравшиеся ожидали своего босса Морана, который должен был в это утро получить партию вина.
Однако Моран опаздывал. Это спасло ему жизнь. В половине одиннадцатого в гараж ворвались два человека в форме чикагской полиции с пистолетами в руках и приказали: "Всем к стене!" Вслед за ними вошли двое в гражданской одежде, вытащили из-под пальто автоматы и расстреляли всех стоявших у стены. Затем они покинули гараж, сели в машину и исчезли.

Коронер доктор Герман Бандисен, один из немногих "неподкупных" в управлении города Чикаго, обнаружил на месте преступления шесть трупов, одного смертельно раненного и около семидесяти гильз автоматных патронов.
Вскоре стало ясно, что за дерзким нападением стоит "покрытое шрамами" лицо Аль Капоне, пресловутого босса чикагских гангстеров. По всей видимости, Капоне хотел убрать с дороги своего конкурента Морана вместе с его "лучшими людьми". Конечно, Аль Капоне не было в Чикаго в момент совершения преступления. Но некоторых его людей — Джека Макгорна, Фреда Бёка и Фрэдди Гётца — видели вблизи гаража. Доказательств против них, правда, не было. Коронер слишком хорошо знал, что от полиции не приходится ждать помощи. Едва ли в каком-нибудь другом городе так тесно переплелись между собой политика, полиция и преступления, как в те времена в Чикаго. Бандисен создал свой суд присяжных из зажиточных и независимых граждан, чтобы расследовать убийство. Этот суд решил пригласить в Чикаго Годдарда.
Покидая Нью-Йорк, Годдард не предполагал, что едет навстречу осуществлению мечты своей жизни — основанию большой национальной лаборатории научной криминалистики. Тем временем он уже понял, что только такое учреждение будет в состоянии положить конец деятельности беспомощных экспертов по огнестрельному оружию. Изучив все пули и гильзы, найденные на месте преступления, он дал свое заключение.
Преступление было совершено при помощи двух автоматов системы "Томпсон" 45-го калибра. Один из них — с двадцатизарядным магазином коробчатого типа, другой — с пятидесятизарядным магазином барабанного типа.
14 декабря 1929 года в Сан-Жозефе, в Мичигане, шофером был застрелен регулировщик, задержавший машину за нарушение правила уличного движения. Преступник скрылся. Но по номеру машины был установлен его адрес. Указанная в адресе квартира принадлежала некоему Дейну. Во время обыска квартиры полицейские открыли стенной шкаф и остолбенели от удивления: перед ними был целый арсенал оружия, среди которого находились также два автомата системы "Томпсон". Их тотчас же доставили Годдарду. Экспериментальные пули полетели в пулеуловитель, и Годдард снова склонился над своим микроскопом. Заключение гласило: "Найденные автоматы являются тем оружием, которым было совершено убийство в день святого Валентина".
 

 

Открытие величайшей тайны: каждое оружие оставляет на пуле неизгладимый след

Просмотров: 2 386
В начале 1920 года на всемирно известных предприятиях "Смит-Вессон" в Спрингфилде появился человек из Нью-Йорка. Цель его приезда показалась сначала странной. "Мы регистрируем, — заявил он, — в нашей стране от двадцати до тридцати убийств в день, в пятнадцать-двадцать раз больше, чем, например, в Англии. Преобладающее большинство этих убийств совершается при помощи огнестрельного оружия. После войны в руках преступников стало оружия больше, чем когда-либо. На местах убийств чаще всего мы находим пули и гильзы. Нужны верные средства определения по пуле, из какого вида оружия она выстрелена. Это поможет нам найти убийцу. Я предпринял это путешествие, чтобы собрать все виды огнестрельного оружия, которые когда-либо производились в нашей стране и могут быть использованы теперь преступниками. Для этого мне нужны точные данные о конструктивных особенностях, о времени выпуска, о калибре, численности, о количестве нарезов и промежутков между ними, а также о виде применяемых боеприпасов. Мне известно, что на стреляных пулях остаются следы, позволяющие различать количество нарезов и ширину промежутков между ними. Можно определить угол и направление нарезов, а также точный калибр. Если я буду знать соответствующие характерные признаки всех видов оружия, то можно будет точно установить, какой вид оружия был применен при данном убийстве. Для этого мне нужна ваша помощь".
Этим человеком из Нью-Йорка был Чарлз Уайт.
После первых затруднений он вскоре встретил полное понимание и готовность оказать ему помощь. Правда, одного этого было мало.
Фирма "Смит-Вессон", например, имела документацию лишь своих последних моделей. Многие типы оружия, изготовленные ею за период с 1857 года, были распространены на территории всей Америк". Но их технические данные не были зарегистрированы, отсутствовали также данные о многочисленных изменениях, внесенных в изготовляемые типы оружия в то или иное время.
Когда Уайт уже подумывал о том, чтобы отказаться от задуманного, один пожилой рабочий вспомнил о старой, пожелтевшей записной книжке с записями вычислений и конструкторских данных. Книжку нашли. Это был просто клад. Там значились размеры моделей различного типа оружия предприятий "Смит-Вессона", начиная с модели № 1. Затем удалось найти и других оружейников, имевших подобные записи, часть которых досталась им еще от отцов.
Уайт покинул Спрингфилд с ящиком ценной документации.
С 1873 по 1878 год Самуил Кольт производил свой знаменитый "Сикс-Шотер" (шестизарядный револьвер), оружие покорителей Запада, пяти различных калибров. Как и другие, еще более древние типы "Кольтов", все эти "Сикс-Шотер" находились в ходу по всей Америке. Но сама фирма не имела в своей коллекции образцов старых моделей.
Потребовались длительные и мучительные поиски, прежде чем удалось собрать характеристики всех "Кольтов".
В 1922 году, после трех лет упорного труда, Уайт обладал точными данными обо всех типах оружия, изготовленного в США с середины XIX века, за исключением небольшого числа оружия, изготовленного неизвестными оружейниками на маленьких, давно уже закрытых заводах. Стимулом создания коллекции было его глубокое убеждение в том, что нет двух моделей оружия, которые были бы абсолютно идентичны. Подчас различия в размерах борозд и промежутков между ними были столь незначительны, что лежали в пределах так называемого допуска, то есть отклонения, допускаемого даже лучшими фирмами при обеспечении конструкторских размеров. Однако в таких случаях имелись другие различия, единственные в своем роде, например угол нарезов. Когда Уайт обследовал пулю, то, прежде всего, он с точностью до мельчайших долей миллиметра измерял ее калибр, затем устанавливал направление нарезов. Если речь шла о 35-м калибре с левыми нарезами, то все виды оружия с другим калибром или с правыми нарезами исключались. Затем Уайт измерял нарезы и промежутки между ними и находил соответствующую модель оружия, за исключением тех случаев, когда различия были в рамках уже упомянутого допуска. Если в этих случаях измерить угол нарезов, то можно обнаружить "нужное" оружие. В середине 1922 года Уайт был в состоянии довольно быстро ответить полицейскому учреждению, приславшему ему пулю американского изготовления, выстрелена ли она из кольта 35-го калибра модели "X" или из винчестера модели "Y". Его метод не приводил к ошибкам, разве что в случаях, когда пуля разбивалась на кусочки или полностью деформировалась. Но в момент, казалось бы, полного триумфа Уайту суждено было пережить разочарование, и он понял, что он еще далек от цели.
Осенью 1922 года Уайт посетил главную резиденцию нью-йоркской полиции. Он появился там в тот момент, когда все конфискованное в Нью-Йорке за год оружие собирались погрузить на лодки, отправить в океан и утопить. Нью-йоркская полиция вела отчаянную, но безнадежную борьбу со спрятанным оружием. В 1922 году она конфисковала не менее 3000 пистолетов, револьверов, пулеметов и ружей. Осмотрев всю эту добычу, Уайт с тревогой констатировал, что минимум две трети оружия были не американского происхождения, а привезены из Германии, Англии, Франции, Австралии, Бельгии и Испании. Большинство их было не знакомо Уайту.
С плохими предчувствиями он отправился в таможенное управление, где у него были друзья. Каково же было отчаяние Уайта, когда они подсчитали, что только за прошлый год через нью-йоркский порт было импортировано 559000 экземпляров иностранного огнестрельного оружия, а в 1921 году — 205000. Преимущественно это было дешевое испанское оружие, часто плохие копии американских моделей. Во многих каталогах американских торговых фирм их предлагали по цене в 3 или 4 доллара. Таким образом, каждый американец мог осуществить свое право на ношение оружия, не производя слишком больших расходов.
Все это ввергло Уайта в отчаяние. Если две трети всех используемых видов огнестрельного оружия имеют иностранное происхождение, то вся его с таким трудом созданная коллекция американских моделей теряла свою ценность. Уайт понял, что нужно принять окончательное решение.
Он мог, конечно, поставить на этом точку. Но если он захочет продолжить начатое дело, то ему придется поехать в Европу и попытаться там собрать данные обо всех видах огнестрельного оружия, изготовленного за последние семьдесят или восемьдесят лет. Однажды в минуту слабости он заявил: "Если бы я мог предположить, что меня ждет, я передал бы всю свою работу кому-нибудь из молодых". Но Уайт решил продолжить начатое дело. Он заполучил рекомендательные письма к американским военным атташе в Европе и в полицейские учреждения важнейших европейских стран. В конце 1922 года он отправился за океан.
Его поездка длилась год. Это была утомительная и напряженная поездка. Уайт не знал, кроме английского, никакого европейского языка. Он часто болел. Но ему нигде не отказывали в помощи: начиная с Нодэна, префекта парижской полиции тех лет, и кончая Хулианом Эчеверианом, директором испанской оружейной школы в Эйбаре. Уайт побывал на всех европейских оружейных заводах. Здесь он сталкивался с теми же трудностями, что и в Америке. Устаревшие модели отсутствовали, их конструктивные данные — также. Но Уайт делал невозможное. В конце 1923 года он снова ступил на американскую землю, привезя с собой ящики, полные моделей оружия, чертежей их конструкций и записей. Его коллекция охватывала теперь около 1500 моделей огнестрельного оружия. Уайт верил, что собрал все виды оружия, которые фигурировали как оружие убийства далеко за пределами Америки. В период, когда он осматривал привезенные модели и производил перерасчеты европейских мер в американские, ему удалось сыграть решающую роль в раскрытии одного убийства.
 

 

Авантюристы, или "эксперты по баллистике из любви к искусству"

Просмотров: 1 602
В ночь с 21 на 22 марта 1915 года в местечке Уэст-Шелби, в штате Нью-Йорк, было совершено убийство двух человек. Уэст-Шелби (скопление нескольких довольно далеко друг от друга расположенных ферм) находилось в западной части штата. В ту ночь все местечко утопало в выпавшем с вечера снегу.
На рассвете, около 6 часов, из теплой постели вылез Чарлз Стилоу, батрак семидесятилетнего фермера Чарлза Фелпса. Слегка сполоснув лицо, он открыл дверь дома и решил пойти на скотный двор. Полусонный, он страшно испугался, споткнувшись об окровавленное тело женщины в ночной рубашке, лежавшее на пороге дома. Стилоу узнал Маргарет Уолкотт, экономку хозяина. Кровавый след вел к кухонной двери. В кухне на полу в луже крови лежал сам Чарлз Фелпс, тоже в ночной рубашке. Ящик его конторского стола был взломан, и (как потом выяснилось) все деньги украдены.
В то страшное утро Стилоу было 37 лет. Немец по происхождению, с силой быка и умственным развитием ребенка, он так и не научился ни читать, ни писать и понимал лишь простейшие английские фразы. С тех пор как Стилоу стал работать, он кочевал с одной фермы на другую, волоча за собой тещу, шурина и жену, которая во время описываемых событий ждала ребенка. На ферме Фелпса он работал уже год. Занимая дом для батраков с отоплением, получая 400 долларов в год и бесплатное сено для коровы, он считал, что достиг предела своих мечтаний.
Стилоу был настолько туп, что не сразу понял, что произошло. Вернувшись домой, он разбудил шурина Нельсона Грина и послал его в Шелби, чтобы тот сообщил о случившемся шерифу Честеру Бартлетту в Альбион. Грин, еще более глупый, чем Стилоу, отправился в путь.
Спустя полчаса на ферме Фелпса собралась толпа возбужденных людей. Никогда раньше в этих местах не слышали о преступлениях, не говоря уже об убийстве. Любопытство, страх и жажда мести наполнили сердца съехавшихся со всех сторон соседей. Возбужденные, они бегали взад и вперед, затаптывая следы, возможно оставленные убийцей или убийцами. Шериф Бартлетт (избранный, как и большинство его коллег, на этот пост из политических соображений, а не благодаря его криминалистическим способностям) впервые в жизни столкнулся с расследованием преступления. Неумело, но с важным видом принялся он за расследование. Во всяком случае, удалось установить, что Фелпс еще жив. Шериф приказал отвезти его в госпиталь в Альбион, где старик вскоре и скончался, не произнеся ни слова. Розыскная собака следа не взяла. Единственной зацепкой при расследовании могли быть только три пули, которые дежурный врач госпиталя извлек из тела Фелпса. Пули были 22-го калибра.
Когда 26 марта следователь по делам об убийствах из Орлеанс-Кантри приступил к дознанию, то каждый имевший огнестрельное оружие 22-го калибра был взят под подозрение. Стилоу и его шурин клялись, что у них нет и никогда не было никакого огнестрельного оружия. Бартлетт нашел типичный для того времени выход — с согласия общественного обвинителя избирательного округа он нанял частного детектива с поденной оплатой и премией в случае успеха.
Из Буффало прибыл детектив по имени Ньютон. Он был полон решимости как можно скорее получить свою премию. Его метод, который в неразберихе полицейских и судебных дел того времени часто оправдывал себя, заключался в следующем: среди подозреваемых нужно было арестовать самого малоразвитого и неимущего человека, противозаконно держать его под стражей, подвергать длительным допросам и измотать его так, что признание покажется арестованному избавлением.
Узнав, что шурин Стилоу еще более слабоумен, чем сам Стилоу, Ньютон приказал арестовать Грина. Перепугавшись, Грин вскоре сознался, что у Стилоу было оружие: дешевый револьвер, винтовка и дробовик. Грин указал место, куда он по поручению Стилоу спрятал оружие. Револьвер, винтовка и дробовик были 22-го калибра. Еще один ночной допрос, и Грин признался, что Стилоу и он убили Фелпса.
Ньютон и Бартлетт праздновали победу. Они арестовали Стилоу, доставили его в Альбион и "обрабатывали" на протяжении двух дней: не давали ему ни есть, ни спать, круглосуточно допрашивали. Стилоу, едва умевший говорить по-английски, привыкший к жизни на свободе, производил впечатление загнанного в клетку животного. Он признался, что оружие принадлежит ему. Да, из страха он скрыл это, когда стали искать оружие 22-го калибра. Но Фелпса он не убивал и вообще никогда никого не убивал. Конечно, в ночь убийства он слышал, как женский голос звал на помощь. Но теща уговорила его не открывать дверь, потому что жена ждала ребенка и ей нельзя было волноваться. Все это так, но убийство? Убийство? Нет, нет и нет! Ньютон же не останавливался ни перед чем, будь то уговоры или обман. Он, например, ласково говорил, что Стилоу способен на большее, чем уход за скотом, что ему следовало бы быть шерифом, носить звезду и бриллианты. Если он признается, то ему дадут звезду шерифа. И, кроме того, он смог бы пойти к своей жене домой.
На второй день Стилоу, страшно скучавший по жене, сдался и сознался, что убил Фелпса. Стилоу заявил, что в ночь убийства вместе с Грином он отправился в дом Фелпса, чтобы украсть деньги из письменного стола. Согласно признанию, произошло следующее: оба постучались в дверь кухни. Фелпс встал с постели и со свечой в руке пошел на кухню, чтобы открыть дверь. Как только он открыл дверь, они его застрелили. Затем Стилоу и Грин пошли в спальню, чтобы открыть стол. В это время из своей спальни выбежала экономка Уолкотт и бросилась через кухню на улицу, взывая о помощи. Они выстрелили ей вдогонку через стекло закрывшейся за ней кухонной двери. Украв из стола 200 долларов, они пошли домой. При этом они слышали, как лежавшая в снегу экономка просила о помощи. Не обратив на это внимания, они вошли через двор в дом и легли спать.
Стилоу не подписал это признание. С трудом подбирая слова, он отказался от него и перед судом. Уже тогда должно было броситься в глаза, что события, описанные в признании, не совпадали с обнаруженным на месте происшествием. Но обвинителя удовлетворило признание, потому что в его руках было еще одно доказательство. И тут мы снова обращаемся к судебной баллистике. Доказательством были пули, которыми был убит Фелпс, и дешевенький револьвер Стилоу.
На сцене появляется "доктор" Альберт Гамильтон, один из ярких представителей "самозваных экспертов", использовавший в своих корыстных целях, как и другие "эксперты" США, достижения научной криминалистики.
Гамильтон был опытнее и хитрее многих других "экспертов" по огнестрельному оружию, подвизавшихся в судах.
Следуя американским обычаям, судьи не требовали от них никаких свидетельств и довольствовались лишь заявлением эксперта, что он является "экспертом". Многие из них разоблачали сами себя, заявляя на перекрестных допросах, что микроскопические исследования они осуществляют при помощи дешевого увеличительного стекла. Другие на просьбу объяснить суду процесс изготовления пистолета отвечали, что "пистолеты изготовляются при помощи литейных форм".
 

 

Предыстория

Просмотров: 2 492
В 1835 году Генри Годдард, один из последних и самых знаменитых боу-стрит-раннеров, с которыми мы встречались в самом начале зарождения лондонской уголовной полиции, уличил убийцу. На пуле, поразившей пострадавшего, он заметил своеобразный "выступ". С этой "меченой" пулей Годдард и начал поиски преступника. В мрачном жилище одного из подозреваемых он обнаружил форму для литья свинцовых пуль. Форма имела углубление, которое совпало с выступом на пуле. Захваченный врасплох, владелец формы признался в убийстве.
Генри Годдард, как и большинство боу-стрит-раннеров, был грубым и продажным, жадным до денег, но хитроумным человеком. Ему и в голову бы не пришло выработать какой-либо метод или систему раскрытия преступлений. И все же его попытка найти преступника при помощи оружия убийства, используя пулю, была одной из первых. В первой половине XX столетия этот метод, как и судебная медицина или токсикология, вошел в научную криминалистику под названием "судебная баллистика", или "наука об огнестрельном оружии и боеприпасах".
После Годдарда, в 1860 году, в делах суда в Линкольне появилось упоминание еще об одном лице типа Годдарда. Однако имя его не называлось. Он тоже был полицейским и нашел убийцу своего товарища. Но ему помогла не пуля, извлеченная из тела пострадавшего, а один из пыжей, которые использовались при заряжании огнестрельного оружия. Рядом с трупом пострадавшего ветер играл пахнувшими серой остатками такого пыжа, сделанного из клочка газеты. Во время обыска в домах подозреваемых в квартире некоего Ричардсона обнаружили двуствольный пистолет, из одного ствола которого ранее был произведен выстрел. Второй ствол оставался заряженным. Его пыж тоже был сделан из клочка газеты, а именно лондонской "Таймс" от 27 марта 1854 года. Детектив обратился за помощью к издателю газеты, который, "надев свои самые сильные очки", вскоре доказал, что пыж, обнаруженный на месте преступления, также изготовлен из куска газеты "Таймс" от 27 марта. После этого Ричардсон понял, что попался, и признался в убийстве. Этот случай также остался лишь эпизодом.
Спустя еще 20 лет произошло опять нечто подобное. В 1879 году в США перед судом стоял человек, по имени Мауон, обвинявшийся в убийстве. Судьей был, как писали газеты тех лет, "прогрессивно мыслящий" человек. У Мауона был обнаружен пистолет. Его обвиняли в том, что он двумя выстрелами из этого пистолета убил человека. Обвиняемый в отчаянии клялся, что не пользовался оружием уже много лет. Тогда судья приказал позвать оружейника, мастерская которого была расположена недалеко от здания суда. Оружейник обследовал ствол пистолета. Он нашел его внутри "заплесневелым" и "совершенно ржавым" и присягнул, что из этого пистолета не стреляли по крайней мере месяцев восемнадцать. С точки зрения экспертов более позднего времени, его показания показались бы слишком смелыми, но тогда они спасли обвиняемому жизнь.
В то же время приходилось слышать, что по ту и по эту сторону океана суды все чаще и чаще стали обращаться к помощи оружейников, которые считались "экспертами по огнестрельному оружию". Они умели изготовлять винтовки и пистолеты, разбирались в тонкостях стрельбы и давали заключения по таким вопросам: как, из какого вида оружия был произведен выстрел, можно ли вести прицельный огонь из данного оружия на большом расстоянии, можно ли из него выстрелить дробью, какова площадь ее рассеивания.
Прошло еще 10 лет. Наконец сказал свое слово уже известный нам профессор Лакассань из Лиона. Это было весной 1889 года; из тела убитого Лакассань извлек пулю, на которой при тщательном обследовании он обнаружил продольные полосы, или бороздки. Пуля имела тот же калибр, что и револьвер, обнаруженный под полом в квартире подозреваемого. Значит, убийца мог стрелять из этого револьвера. Мог, но так ли это было? И Лакассань стал изучать бороздки.
В течение XIX столетия ствол огнестрельного оружия претерпел значительные изменения. Собственно говоря, оружейники уже по меньшей мере триста лет назад обнаружили, что дальность и прицельность огнестрельного оружия можно значительно увеличить, если нарезать внутри ствола бороздки в виде спирали. Пули, проходя по такому стволу, начинают вращаться и поражают цель, которая была бы недостижимой для пули, выпущенной из гладкого канала ствола. Но пока огнестрельное оружие заряжалось со ствола, осуществить стрельбу из нарезного оружия было трудно. Сначала предстояло изобрести оружие, в котором пуля вместе с гильзой, содержащей порох, заряжалась бы через его казенную часть. Сила порохового взрыва легко гнала бы пулю по нарезному каналу ствола, придавая ей вращательное движение.
Каждый фабрикант оружия изготовлял свои модели. Один делал пять, другой — шесть нарезов. Одна модель отличалась от другой шириной нарезов и расстоянием между ними. Неодинаковым было направление спиралей, в одних видах оружия слева направо, в других наоборот. Каждому изготовителю казалось, что он нашел наилучшее решение.
Когда в 1889 году профессор Лакассань держал в руках пулю убийцы, еще никто не имел представления о всех этих различиях. Лакассань решил, что продольные полосы на пуле — это не что иное, как следы нарезов канала ствола револьвера. Когда некоторое время спустя ему передали револьверы нескольких подозреваемых, он нашел среди них один с семью нарезами. До сих пор он никогда не встречал такого револьвера. На основании совпадения числа нарезов ствола и числа полос на пуле владелец оружия был осужден как убийца. Теперь можно только предполагать, что он был действительно убийцей, так как не исключена возможность, что подобных пистолетов было изготовлено несколько.
Снова прошло 10 лет. В 1898 году подобное известие пришло из маленького немецкого городка Нёйруппин. Автором известия был Пауль Езерих, опытный судебный медик из Берлина. Его пригласили в суд Нёйруппина как эксперта.
В суде ему дали пулю, извлеченную из тела убитого, и револьвер обвиняемого. Езерих был очень изобретателен. Он выстрелил из револьвера обвиняемого, а затем сфотографировал обе пули (пробную пулю и пулю, извлеченную из тела пострадавшего) под микроскопом. Если обе пули выстрелены из одного револьвера, то, видимо, обе они должны иметь одинаковые следы от канала ствола. При сравнении фотографии Езерих отчетливо увидел следы нарезов ствола и промежутков между ними. Они показались ему "неестественными" по причине его небольшого опыта. Но "неестественность" отразилась на обоих пулях. Это и явилось решающим при осуждении обвиняемого. Круг интересов Езериха был слишком широк, чтобы он мог посвятить много времени науке об огнестрельном оружии; она занимала лишь незначительную часть его работы.
 

 

Сенсационное открытие: инсулин не только лечебное средство, но и яд. 1957 год

Просмотров: 4 703
Детектив-сержант Найлон из следственного отдела уголовной полиции английского города Брэдфорда не мог предвидеть, какое необычное дело предстояло ему разбирать, когда он в ночь с 3 на 4 мая 1957 года был послан в один из домов на Торнберн-Крисент.
Найлон был одним из рядовых служащих большого аппарата уголовной полиции с множеством отделов и отделений. Но он получил современное образование, которое теперь требовалось даже рядовому криминалисту. Сержанту предстояло расследование преступления, раскрытие которого явилось образцом и примером того, каких высоких результатов могли достичь полицейские лаборатории, если в них сотрудничали патологи и токсикологи, представлявшие себе пределы своих возможностей и не чуравшиеся привлечения лучших экспертов извне.
Около полуночи в следственный отдел уголовной полиции Брэдфорда поступило по телефону сообщение врача. В 11. 30 его пригласили в дом на Торнберн-Крисент, где проживали супруги Скиннер, которые сообщили, что с соседкой Элизабет Барлоу случился приступ, когда она принимала ванну. Врач застал ее мертвой, но странные обстоятельства кончины этой женщины заставили его поставить полицию в известность.
Дом, в который прибыл Найлон, был типовым строением с жилым помещением и кухней на первом этаже, спальней и ванной на втором. На лестнице его ожидали врач, супруг скончавшейся, мужчина лет тридцати восьми, представившийся как Кеннет Барлоу — санитар госпиталя св. Луки, расположенного в местечке Хаддерсфилд.
Молча Барлоу следил за тем, как врач повел сержанта в ванную комнату. Вода была спущена. В ванне находилась тридцатилетняя Элизабет Барлоу. Она лежала на боку, руки согнуты, будто спит. По всей видимости, пока пострадавшая сидела или лежала в ванне, ее вырвало, затем охватила слабость, голова ушла под воду, и она захлебнулась. На трупе не было никаких следов насилии. Сержант заметил, что зрачки пострадавшей необычно расширены. "Я предполагаю, — сказал врач, — что потерпевшая приняла какое-то лекарство. Но это лишь предположение. Послушайте, что скажет мистер Барлоу. Вот мой адрес. Меня ждут..."
Согласно рассказу Барлоу, у него и жены был свободный день. В пять часов Элизабет пила чай, потом легла в постель и попросила мужа разбудить ее в 7.30, потому что ее интересовала какая-то телепередача. Во время передачи она снова легла, так как плохо себя чувствовала.
Ее мучила тошнота. Барлоу сменил постельное белье и тоже лег спать. Спустя некоторое время жена захотела принять ванну. Затем Барлоу" уснул. Когда он проснулся в начале двенадцатого, постель рядом с ним была пуста. В ванной комнате горел свет. Барлоу поспешил в ванную и застал там утонувшую жену. Сначала он пытался вытащить ее из воды, но тело оказалось слишком тяжелым. Тогда он спустил воду и попробовал сделать искусственное дыхание. Но все было напрасно.
Найлон осмотрел дом. В спальне ему бросилось в глаза, что пижама, в которой Барлоу спасал жену, была абсолютно суха. Все остальное не противоречило его рассказу.
Сержант по телефону доложил обо всем своему начальнику констеблю Прайсу и предложил поставить в известность "людей из Херроугейта" (имелась в виду полицейская лаборатория в Херроугейте). Прайс прибыл минут через десять, и подробности, которые он узнал, его тоже озадачили. Например, в ванной комнате не было следов от брызг воды. Трудно было себе представить, что Барлоу не пролил бы на пол воду, пытаясь вытащить тело из ванны. В 3.30 ночи на место происшествия из полицейской лаборатории прибыли шеф-инспектор Коффи и судебный эксперт Дэвид Прайс.
Дэвид Прайс заметил, что в сгибах согнутых рук пострадавшей была вода. Это противоречило заявлению Барлоу, что он делал жене искусственное дыхание. Шеф-инспектор Коффи тем временем обнаружил в углу кухни два шприца. Один шприц был влажным. Барлоу без смущения объяснил, что шприцы принадлежат ему как санитару, и он вводил себе пенициллин, так как у него карбункул. В ту же ночь труп доставили в морг.
Ранним утром Прайс приступил к вскрытию. Он не обнаружил ничего, что могло бы вызвать приступ слабости в ванне. Сердце, как и все Другие органы, было здоровым. Бактериологическое исследование внутренних органов не дало повода предполагать наличие инфекционного заболевания. Пострадавшая ждала ребенка. Прайс определил восьминедельную беременность, которая протекала нормально и едва ли могла быть причиной слабости, приведшей к тому, что женщина утонула.
Химики и токсикологи провели анализы с целью обнаружения в организме потерпевшей яда. Они исследовали весь пищеварительный тракт, рвотную массу, мочу, кровь, печень, селезенку, легкие и мозг. Были испробованы все известные тесты на многие сотни лекарств и ядовитых веществ, а также все биохимические методы исследования, которые позволили бы установить какое-нибудь заболевание крови или нарушение обмена веществ. Результат был отрицательным. Не удалось обнаружить ни следа яда, ни нарушения обмена веществ, способного вызвать потерю сознания. Обследование обнаруженных у Барлоу шприцев выявило незначительные следы пенициллина, что подтверждало его объяснение.
Утром 8 мая Прайс раздобыл мощную лампу и еще раз с лупой осмотрел всю кожную поверхность пострадавшей. После двухчасовой работы он увидел два точкообразных следа от уколов на левой ягодице. Два таких же следа удалось обнаружить в складке кожи и на правой ягодице. Со всеми предосторожностями Прайс проник в ткани жира и мышц в местах предполагаемых уколов. Там он наткнулся на маленькие воспалительные изменения, какие обычно оставляют свежие уколы инъекций. Более того, уколы в левую ягодицу произведены за несколько часов до смерти. Итак, Барлоу лгал. Он инъецировал своей жене какое-то вещество, которое, может быть, явилось причиной ее смерти.
Прайс вырезал кусочки ткани с уколами из ягодиц пострадавшей. Изготовив три препарата, он положил их сначала в холодильник. Если были введены вещества, которые не удалось обнаружить при вскрытии трупа, то оставалась еще надежда обнаружить их в местах уколов. Однако полученные препараты были слишком малы, чтобы рисковать ими для первой же пробы. Нужно было тщательно взвесить, какие анализы могли обеспечить наибольший успех.
Эксперты советовались со многими специалистами. Их интересовали медикаменты, вызвавшие симптомы, которые, по всей видимости, привели к смерти Элизабет Барлоу: чувство усталости, рвота, потливость, приступы слабости, потеря сознания, сильное расширение зрачков. Все это напоминало гипогликемию, болезненное уменьшение необходимого для жизни содержания сахара в крови. Гипогликемия вызывает состояние, противоположное тому, которое бывает при известной сахарной болезни. Так как при сахарной болезни поджелудочная железа перестает производить инсулин, имеющий решающее значение для регулирования количества сахара в крови человека, возникает так называемая гипергликемия, то есть перенасыщение крови сахаром. Эта болезнь была смертельной, пока в 1921 году не научились добывать этот гормон из поджелудочной железы животных и вводить его систематически в организм больных. При этом выяснилось, что слишком большая доза инсулина приводит к смерти. В то время как здоровая поджелудочная железа регулировала необходимое количество инсулина в зависимости от количества сахара в крови, при искусственном введении инсулина такого регулирования не происходило. Поэтому, если инсулина вводилось больше, чем нужно, содержание сахара в крови опускалось ниже нормы. Возникала гипогликемия. Больной испытывал чувство страха, его знобило, тошнило, становилось жарко, появлялась потливость, и он терял сознание в гипогликемической коме, если ему тотчас не вводили сахар. Очень часто при таком состоянии у больного наблюдалось расширение зрачков. Эксперименты на животных и ошибочные инъекции инсулина людям показали, что здоровый человек впадал в состояние гипогликемического шока и умирал, если ему инъецировали обычную для больного диабетом норму инсулина. Итак, введенный в здоровый организм инсулин вызывает смерть. Элизабет Барлоу не болела сахарной болезнью. Это было уже известно из исследования мочи после вскрытия. Эксперт Карри, как обычно, взял для биохимического исследования так называемую смешанную сердечную кровь из обоих желудочков сердца и сделал анализ на сахар. Он обнаружил при этом 210 миллиграммов сахара на 100 миллилитров крови, что даже превышало обычную норму.
В результате этого мысль о гипогликемии как причине смерти Элизабет Барлоу исключалась. Но она не давала покоя экспертам.
Снова и снова вставал вопрос, не произошло ли здесь чего-нибудь, с чем криминалистика еще никогда не встречалась? Не пришла ли Барлоу, которому известно действие инсулина, мысль ввести его своей жене? Не рассчитал ли он так свои действия, что неизбежная потеря сознания настигла его жену во время купания, из-за чего та утонула? Сначала это были слишком смелые предположения. Но ситуация приняла более драматическую окраску, когда 23 мая судебный эксперт Прайс появился в Херроугейте.
"Барлоу, кажется, довольно странная личность, — сообщил он. — Пострадавшая — это его вторая жена. Его первая жена умерла в 1956 году в возрасте тридцати трех лет. Причину смерти установить не удалось. Из показаний медсестры Алисы Лодж следует, что в госпитале св. Луки на Барлоу возлагалась обязанность делать инъекции инсулина",
Токсикологи едва сдерживали свое волнение, которое возросло, когда Дэвид Прайс сказал: "Имеются странные обстоятельства. Раньше Барлоу работал в Нортфилдском санатории. Там, разговаривая с одним пациентом об инсулине, он заявил, что если кому-нибудь ввести достаточную дозу инсулина, то это верный путь на тот свет. А во время рождества 1955 года, — продолжал Прайс, — Барлоу рассказывал своему коллеге Гарри Штоку, что при помощи инсулина можно совершить великолепное убийство". Инсулин нельзя, мол, обнаружить, потому что он бесследно растворяется в крови. "Вам это что-нибудь дает?" — спросил Прайс у экспертов.
В тот же день препараты тканей были извлечены из холодильника. Если Барлоу ввел инсулин, то именно здесь надо попытаться его обнаружить.
 

 

Химико-технические лаборатории полиции -1

Просмотров: 1 727
Еще раз мы возвратимся на несколько десятилетий назад, во времена и в мир пионеров и одиночек, прокладывавших первые тропы, как Бертильон, или открывших путь криминалистике к науке.
По всей вероятности, Рудольфу Арчибальду Райсу принадлежит идея придать уголовной полиции естественнонаучные лаборатории, а ученых-естествоиспытателей сделать криминалистами. Раис не был токсикологом. Но так как наука о ядах, как часть естествознания, вросла в криминалистику, то основание общих естественнонаучных криминалистических лабораторий означало также начало ее полного слияния с криминалистикой.
То, что Альфонс Бертильон называл криминалистической лабораторией, было лишь мастерской, в которой он изготовлял фотографические приборы, чтобы испытывать и улучшать возможности фотографии в целях идентификации. Раис тоже в первую очередь был заинтересован в фотографии и научной идентификации. Но он был слишком разносторонним и изобретательным человеком, чтобы не понять значения для полиции общенаучной химической лаборатории.

Райс был высоким человеком с чертами лица, напоминающими героя романа Конан Дойля — Шерлока Холмса. Он родился в Германии. В 1895 году девятнадцатилетним молодым человеком он начал свои занятия химией в Лозанне. Рассказывали, что уже в годы учебы с ним происходили странные истории. Из-за врожденного дефекта кровообращения с Раксом случился однажды глубокий обморок. Его сочли мертвым, собирались уже хоронить, но, когда гроб поставили на катафалк, он проснулся и пережил шок, который так и не смог преодолеть всю жизнь. Однако болезнь не помешала ему сделаться страстным курильщиком. Он выкуривал каждый день столько сигар, что, если их сложить, образовалась бы линия в несколько метров. В 1900 году он ездил в Париж, чтобы познакомиться с Бертильоном, и вернулся в Лозанну убежденным поклонником идеи превращения криминалистики в науку. В тесном сотрудничестве с уголовной полицией швейцарского кантона Ваад и кантональным правительством он на свои личные деньги основал в Лозанне Институт научной полиции и добился, чтобы его институт при университете Лозанны был признан научным учреждением еще новой, не совсем ясно ограниченной области научной криминалистики. Он всего себя отдавал своей идее. Однажды, будучи приглашенным в гости, он прочитал хозяйке дома такой длинный доклад о полицейских проблемах, что его больше никогда в этот дом не приглашали. Вскоре его институт стали посещать русские, сербские, южноамериканские криминалисты. Он тоже ездил в Санкт-Петербург и в Рио-де-Жанейро, где оборудовал полицейские лаборатории. После первой мировой войны он снова появился в Лозанне и передал своему двадцативосьмилетнему ассистенту, ставшему впоследствии Профессором научной криминалистики, Марку Бишофу руководство местным институтом. А сам он переехал в Сербию и до конца своих дней жил в Белграде, в доме, который ему в знак благодарности подарил якобы король Югославии Петр. Для многих было загадкой, почему он стал жить в Белграде.
В 1928 году Райс умер от сердечного приступа. Сколь бы странным он ни был в жизни, его работа и особенно основание Института научной полиции в Лозанне обеспечили ему место в истории криминалистики.

Почти в те же годы на юге Франции, в Лионе, работал доктор Эдмонд Локар. Лионец по происхождению, он родился в 1877 году и изучал в своем родном городе медицину и право. Долгие годы он работал ассистентом Лакассаня: за это время ему стало ясно, что криминалистические возможности, прежде всего, гарантируют химия, микроскопия и биология и что патологу, каким бы разносторонним он ни был, не под силу овладеть всеми этими науками. Его не удовлетворяло, что химические институты университета производят исследования ядов в судебных целях. Он мечтал об объединении криминалистических и научных методов исследований поз одной крышей, а именно под крышей полиции. Как и Райс, он встречался с Бертильоном. Затем он посетил Вену, Берлин, Нью-Йорк, Чикаго, где знакомился с состоянием уголовной полиции, устанавливая, в каких масштабах используются там научные методы. В 1910 году он основал полицейскую лабораторию" Лионе, которая размешалась в двух жалких чердачных комнатах здания юстиции. В центре внимания полиции все еще стояла борьба за улучшение методов идентификации. Но Локар, который давно уже стал приверженцем дактилоскопии, не терял из виду своей основной цели. Он начал с химических исследований следов пыли и распространил свою работу на всю область судебной химии и техники. Исследуя химическим путем чернила и бумагу, он охватил также область экспертных заключений по документам, что с годами все больше и больше его интересовало.
Изящный, почти хрупкий в молодые годы, человек среднего роста, с черными усами, орлиным носом и блестящими светлыми глазами Локар был, видимо, первым, кто объединил в своей лаборатории химиков и патологов для обеспечения быстрого решения всех вопросов совместными усилиями разных ученых. Его преподавательская деятельность во французской полицейской школе способствовала в значительной мере тому, что в Сюртэ впервые стали проявлять большой интерес к естественным наукам.
Но не только во Франции и в Швейцарии работали новаторы естественнонаучной криминалистики. Они трудились во многих странах. Почти всегда это были одиночки. В противоположность большинству знаменитых химиков, токсикологов и фармацевтов, работа которых для нужд криминалистики составляла лишь незначительную часть их деятельности, эти энтузиасты посвящали криминалистике большую часть своей жизни. Чаще всего они работали в тесных вспомогательных лабораториях и интересовались всеми вопросами, которые впоследствии станут называться судебными науками, — от токсикологии и определения крови до графологии и баллистики. Наиболее заслуженные из них пользовались большим авторитетом.

Одного из самых оригинальных ученых дала Голландия накануне XX столетия. Ван Ледден Гульзебош жил и работал в Амстердаме. Много поколений Ледденов были аптекарями, проживавшими в старом, хорошо сохранившемся здании больницы, первый этаж которого занимала аптека. От отца сын унаследовал жажду познания и талант аналитика. Еще молодым химиком ван Ледден Гульзебош столкнулся с несколькими уголовными делами и понял, какую большую роль в раскрытии преступления играют химические анализы. Услышав о Локаре и Райсе, он поехал в Лион и Лозанну и вернулся с твердым намерением посвятить свою жизнь задаче оказания помощи уголовной полиции в применении ею химии для раскрытия уголовных дел. Вскоре его лаборатория была завалена поручениями.
Известной и своенравной фигурой среди так называемых судебных химиков был на рубеже столетий Пауль Езерих из Берлина.
В германской столице и ее окрестностях не проходило ни одного более или менее крупного процесса, в котором в качестве эксперта-химика не выступал бы Езерих. Он основательно изучил судебную химию и токсикологию у профессора Зонненшайна, после смерти которого унаследовал его лабораторию. Позднее он работал в своем собственном доме в Берлине на Фазанен-штрассе. Это было многоэтажное здание, на первом этаже которого располагалась лаборатория, а второй занимала семья Езериха. Вскоре Езериху стали помогать ассистенты. Езерих работал в основном с аппаратами, созданными своими руками. Ассерваты, получаемые им для токсикологических исследований, хранились в задней комнате у вытяжного шкафа; холодильных установок в то время еще не было. В жаркие дни трупный запах распространялся по всему дому, достигая даже верхних этажей.
 

 

Химико-технические лаборатории полиции -2

Просмотров: 2 208
После 1945 года появились новые естественнонаучные и технические лаборатории уголовной полиции. В Германской Демократической Республике возникла централизованная лаборатория с периферическими лабораториями на местах. В Федеративной Республике Германии — нечто среднее между централизованным порядком и автономией полиции отдельных земель и городов, входящих в Федерацию, что привело к созданию самостоятельных управлений уголовной полиции в землях и городах ФРГ, например в Мюнхене, Киле, Бремене, Дюссельдорфе, Гамбурге, Ганновере, Кобленце, Саарбрюккене и Штутгарте.
Когда в 1951 году сначала в Гамбурге, а затем в Висбадене возникло Управление федеративной уголовной полиции, оно фактически не имело исполнительной власти, так как отдельные земли отстояли самостоятельность полиции в расследовании уголовных дел. Но нас интересует лишь тот факт, что созданные этим управлением научно-криминалистические лаборатории по подбору научных кадров и своей технической оснащенности вскоре стали одними из лучших в мире. Они были, однако, разрознены и не всегда принимали участие в раскрытии сложных уголовных дел, потому что земли и города строили свои лаборатории — большие или малые, оснащенные или нет — с претензией на самостоятельность.
Шестидесятитрехлетнему Роберту Гейндлу, который всю жизнь боролся за единую централизованную уголовную полицию, было поручено заняться созданием в Мюнхене Управления идентификации, полицейской техники и связи Баварии. Еще полный энергии седовласый старик взял на себя это поручение. В 1946 году создание такой лаборатории казалось ему большим прогрессом. Гейндл начал оборудование лаборатории в старом доме разрушенного бомбардировками Мюнхена, а когда в 1949 году лаборатория переехала в свое бывшее здание, она уже имела два аппарата для спектрального анализа — по тем годам большую ценность.
С годами росла роль научно-технической криминалистики в Западной Германии. Но долгое время успешной работе мешали недостатки организации, текучесть кадров полиции, соперничество и бессмысленное дублирование в работе. Нужно было вырастить новое поколение криминалистов. Долгие годы работу уголовной полиции усложняли неправильные или поверхностные экспертизы, ставившие под сомнение престиж научной криминалистики, но жизнь все больше толкала к необходимости централизованной лаборатории, и все чаще полиция отдельных земель обращалась за помощью в центральную лабораторию в Висбадене.
Плохая организация работы в эти годы приводила к тому, что прокуратура и полицейские учреждения стали снова обращаться в судебно-медицинские, химические и фармацевтические институты университетов, в промышленные лаборатории и к химикам-пищевикам. Не умерла еще идея включения в институты судебной медицины научно-технической криминалистики. Что же касается токсикологии, то судебная медицина была так близка к естественнонаучной криминалистике, что действительно возникал вопрос, не лучше ли включить токсикологию в судебную медицину, чем отдать ее на попечение полицейской лаборатории. В институте судебной медицины ею будут заниматься специалисты-токсикологи, но медики смогут рассматривать каждый отдельный случаи в его совокупности с медицинской точки зрения. В перспективе появилось такое решение проблемы: полицейские лаборатории должны осуществлять все токсикологические исследования в той области, где имеются уже надежные методы, а университетские институты будут в первую очередь заниматься дальнейшим исследованием ядов и разработкой методов их определения. Кроме того, их можно будет использовать в качестве высшей инстанции в тех особых случаях, когда полицейская лаборатория сама не сможет обеспечить надежность результата исследования или когда во время работы или в суде возникают сомнения в правильности результатов.
Однако нельзя обойти молчанием тот факт, что в полицейских лабораториях работало теперь все больше и больше ученых, которые, преследуя научные цели, подчас благодаря своей всесторонней образованности, вносили существенный вклад в развитие токсикологии. Во многих полицейских лабораториях работали теперь судебные медики или даже возглавляли их.
В 1924 и 1925 годах в Лондоне пришли к выводу, что среди имеющихся преподавателей университетов, среди судебных медиков, химиков, физиков и биологов как государственных, так и частных институтов невозможно найти достаточное число лиц, которые были бы в состоянии выполнять постоянно растущие задания уголовной полиции и прокуратуры.
В Англии тоже кончились времена судебных медиков-энциклопедистов типа Стивенсона, Линча или Уилсокса, времена аналитиков министерства внутренних дел. В полицейской лаборатории Скотланд-ярда постоянно ощущалась нехватка экспертов. Некоторые полицейские управления страны обходились собственными силами. В Ноттингеме Этельстен Попкесс создал свою лабораторию. В Шеффилде подвижную лабораторию под руководством молодого патолога и токсиколога Джеймса Вебстера создал шеф-констебль Перси Силлитоу.
Франция со своей знаменитой полицейской лабораторией в Париже, а также со множеством полицейских криминалистических лабораторий в Тулузе, Лилле, Марселе и многих других городах играла ведущую роль. В Италии тоже, помимо многочисленных институтов судебной медицины, работала полицейская лаборатория в Риме. Она называлась Высшая школа научной полиции. В Швейцарии возникли научно-криминалистические службы (как, например, при полиции Цюриха, Женевы) или технические криминалистические отделы (как при прокуратуре Базеля). Швеция создала техническую полицейскую лабораторию и государственную лабораторию судебной химии в Стокгольме. В Дании существовала полицейская техническая лаборатория в Копенгагене. В Финляндии имелась центральная полицейская лаборатория в Хельсинки.
В 1928 году заместитель президента лондонской полиции Арче Бай и профессор Сидней Смит из Эдинбурга пытались убедить министерство внутренних дел Британии в необходимости полицейской лаборатории. Но враждебное отношение к науке большинства полицейских служащих, так мешавшее введению научных методов идентификации, не было еще изжито. Прошло немало времени, пока двум выдающимся личностям удалось устранить сопротивление. Это были лорд Трэнчард, президент лондонской полиции тех лет, и сэр Артур Диксон, заместитель помощника государственного секретаря министерства внутренних дел. Трэнчард основал полицейский колледж и в 1936 году — школу для служащих уголовной полиции, в которой систематически преподавалась методика полицейского расследования и постоянно подчеркивалось значение научно-технических и вспомогательных средств.
Наконец Трэнчарду. удалось добиться создания большой химико-физической лаборатории и привлечь к сотрудничеству ученых, которые всегда были в распоряжении полиции.
Первая английская полицейская лаборатория получила название Государственной полицейской лаборатории, резиденцией которой стал Скотланд-ярд. Уже в 1935 году возникло еще шесть крупных лабораторий. Их назвали региональными лабораториями министерства внутренних дел. Они находились в Ноттингеме, Бирмингеме, Бристоле, Кардиффе и в Вакефилде. Людям, создавшим эти лаборатории, предстояли тяжелые годы испытаний, так как им не доверяло старое поколение криминалистов, которые по-прежнему придерживались мнения, что их молодые коллеги потеряют всякое криминалистическое чутье, потому что полагаются только на естественные науки. Как и в Германии, перед ними возникла проблема взаимодействия с токсикологами университетов, с судебными медиками и частными химическими и токсикологическими лабораториями. Однако необходимость крупных лабораторий была очевидна, и понадобилось немного времени, чтобы наладить тесное сотрудничество.
 

 

Криста Леман из Вормса. Яд Е-605. 1954 год -1

Просмотров: 1 732
Когда токсикологи достигли своей цели — научились обнаруживать барбитураты или продукты распада, оставляемые ими в организме человека, — то перед ними открылся мир новых ядов, мир транквилизирующих (успокоительных) средств, новых медикаментов, оказывающих успокаивающее действие на чрезмерно раздраженного человека и освобождающих его от подавленного состояния. Но успешное познание тайн барбитуратов неоднократно прерывалось непредвиденным появлением новых ядов, становившихся дополнительным средством убийств. Самой большой неожиданностью в единоборстве между токсикологами и ядами было дело об убийстве, имевшее место в начале 1954 года в Вормсе.
О преступлении в Вормсе, "преступлении века", стало известно в понедельник 15 февраля 1954 года.
Сначала это был незаметный "случай в среде бедняков", происшедший в маленьком, одноэтажном, непривлекательном доме в одном из переулков старого района города. В доме проживала семидесятипятилетняя вдова Ева Ру с сыном Вальтером, дочерью Анни Хаман, тоже вдовой (ее муж погиб на фронте), и девятилетней дочерью Анни Уши. В общем-то, семья как семья, в те годы таких семей было много: пожилые родители, которые давали приют дочерям, выбитым войной из колеи и не сумевшим устроить свою жизнь, воспитывались внуки, в то время как дочери старались наверстать упущенное в жизни. Анни Хаман тоже была одной из таких дочерей. Вечером 15 февраля Анни Хаман вернулась с гулянья, захотела поесть, открыла кухонный шкаф и нашла на тарелке конфету — наполненный кремом шоколадный гриб. Как потом выяснилось, этот шоколадный гриб положила Ева Ру для внучки, которая была в гостях у родственников.
Анни Хаман взяла конфету, откусила кусочек и выплюнула с отвращением на пол. "Она же горькая!" — воскликнула Анни, увидев, как домашняя собачка, белый шпиц, набросилась на сладость и съела ее. Последующие события разыгрались с такой быстротой, что сидевшая у плиты Ева Ру потом даже не смогла подробно обо всем рассказать. Анни Хаман побледнела, закачалась, оперлась о стол и крикнула: "Мама, я ничего не вижу!.." Она с трудом дошла до спальни, упала на кровать, скорчилась в судорогах и потеряла сознание. Прежде чем матери удалось позвать на помощь, Анни была мертва. Вызванный соседями врач обратил внимание на то, что в кухне, на полу, лежал сдохший белый шпиц. Само собой напрашивалась мысль о яде, который, по всей видимости, был в шоколадном грибке. Врач сообщил о случившемся в полицию.
Старший инспектор уголовной полиции Вормса Дамен и еще два сотрудника, Штайнбах и Эрхард, за годы своей работы не сталкивались с серьезными уголовными преступлениями. Они даже не предполагали, какие масштабы примет дело Анни Хаман. Не предполагало этого и их начальство.
Во всяком случае, труп доставили в морг института судебной медицины в Майнце. Директором института был известный нам из истории судебной медицины профессор Курт Вагнер, которому было поручено произвести вскрытие и установить причину смерти.
На следующий день утром Вагнер совместно с ассистентом произвел вскрытие. Причин естественной смерти обнаружено не было. Скопление крови и застойные явления во многих органах, особенно в мозгу и легких, говорили об общих симптомах отравления.
Вагнер имел обширные познания в области токсикологии. Но так как единственная свидетельница скоропостижной смерти пострадавшей, ее мать, не могла вразумительно рассказать о симптомах, сопровождавших смерть дочери, то было трудно правильно избрать путь токсикологических исследований. Однако один симптом был очевиден. Это судороги. Значит, речь шла о яде, вызывающем судороги.
Пока производились токсикологические исследования, служащие уголовной полиции Вормса довольно быстро восстановили цепь событий.
На почве своих любовных похождений Анни Хаман очень сблизилась с другой молодой вдовой, Кристой Леман, матерью троих детей. Муж Кристы, Карл Франц Леман, тридцатишестилетний каменщик, неожиданно скончался в 1952 году. За день до смерти Анни, в воскресенье, Криста Леман посетила дом вдовы Ру, которая вместе с сыном, дочерью и соседкой сидела на кухне. Они рассматривали платье, сшитое Анни для карнавала. Криста подсела к ним, вытащила пакетик с конфетами в виде шоколадных грибков, которыми всех угостила. Все, кроме Евы Ру, съели конфеты. А старушка положила свою конфету в сторону и, несмотря на уговоры Кристы Леман, не стала ее есть, сказав, что съест ее вечером перед сном. На самом же деле она хотела оставить конфету внучке Уши. Потом Ева Ру положила гриб в кухонный шкаф на тарелку, где его на другой день и обнаружила Анни Хаман.
Никто, ни Анни Хаман, ни ее брат, ни сама Криста Леман, ни соседка, не почувствовали в воскресенье ничего неприятного. Значит, конфеты, которые они съели, были безвредными. Что же случилось с конфетой, которую старушка отложила для своей внучки? Была ли она уже заранее отравлена? Или пока лежала на кухне, в нее ввели яд для того, чтобы отравить ребенка?
 

 

Криста Леман из Вормса. Яд Е-605. 1954 год -2

Просмотров: 2 507
Криста Леман выросла в тяжелой обстановке и, по существу, без родителей. Мать, душевнобольная, уже много лет находилась в психиатрической больнице, отец — Карл Амбруаз, столяр, был несчастлив и со второй женой. Окончив школу, Криста Леман работала сначала на кожевенной, потом на красильной фабрике Хёхста. За совершенное там воровство она была осуждена условно. В Хёхсте она встретилась с Карлом Францем Леманом, хромым, страдавшим заболеванием желудка и поэтому во время второй мировой воины освобожденным от военной службы. В 1944 году она вышла за него замуж и переехала к его родителям в Вормс. Леман открыл частную мастерскую по облицовочным работам, процветавшую с 1945 по 1948 год, в годы нужды и голода. Денежная реформа в Западной Германии положила конец временам легкой наживы. Но Кристе Леман не хотелось расставаться с веселой жизнью времен "черного рынка". Начались дикие скандалы и драки с мужем, конфликты с родителями мужа, многочисленные непродолжительные связи с американскими солдатами и другими мужчинами. Леман спился. Драки с мужем становились все ожесточеннее, но вдруг 27 сентября 1952 года он скоропостижно скончался.
Эта неожиданная смерть Карла Лемана после получасовой болезни и озадачила Дамена и его коллег. 27 сентября утром Леман был у парикмахера, а вернувшись домой, скончался в жестоких судорогах. Вызванный доктор Ваттрин считал причиной смерти прободения желудка в результате язвы, что было вполне логичным, если учесть заболевание желудка пострадавшего и его пристрастие к спиртному. Но так ли это? Не напоминают ли судороги обстоятельства, при которых скончалась Анни Хаман?
Криста никогда не отрицала, что смерть мужа была для нее облегчением. Ее квартира превратилась в притон. Скандалы с мужем сменились скандалами со свекром Валентином Леманом. И тут Дамен узнал, что 14 октября 1953 года, через полчаса после завтрака, Валентин Леман замертво упал со своего велосипеда во время поездки по городу. Врач поставил диагноз: смерть от сердечного приступа. Этот диагноз соответствовал обстоятельствам. А может быть, в этом случае имелась другая причина? Смерть Валентина Лемана освободила Кристу Леман от последнего препятствия в ее собственной квартире. После его смерти Криста со своей подружкой Анни Хаман беспрепятственно наслаждалась жизнью, как она это понимала.
Дамену было трудно найти у Кристы Леман мотив убийства Евы Ру, зато у нее было предостаточно мотивов убийства своего мужа и свекра: оба стояли на пути к ее любовным утехам. Когда Дамен с сотрудниками изучили все дело, перед ними встал вопрос, не была ли вдова Ру тоже препятствием для Кристы Леман?
Тот факт, что яд Е-605 изготовлялся на предприятиях Байера в Хёхсте, невольно снова ставил под подозрение Кристу Леман. Она работала в Хёхсте на красильной фабрике. Может быть, она там слышала о смертельном действии Е-605 на человека?
Когда 19 февраля хоронили Анни Хаман, по всему Вормсу уже распространился слух, что здесь имело место умышленное отравление сильным ядовитым средством для защиты растений от насекомых. Во время похорон было много любопытных. Среди них удалось остаться незамеченным и Дамену, который наблюдал за Кристой Леман, стоявшей с заплаканным лицом перед открытым гробом своей подружки. Он арестовал ее, как только она покинула кладбище.
Дамен, Штайнбах и Эрхард два дня почти непрерывно допрашивали арестованную. Е-605? Она утверждала, что не знает такого яда. Так же непоколебимо она встретила обвинение в том, что отравила Анни Хаман, желая, однако, отравить ее мать, и заявила: "Это не я". На обвинение в отравлении мужа и свекра она ответила иронической усмешкой.
Обыск в ее квартире не дал доказательств того, что у нее имелся когда-либо яд Е-605. Необходима была эксгумация трупов Карла Франца и Валентина Леманов, так как это единственная возможность путем токсикологического анализа получить дополнительный обвинительный материал. Но решить этот вопрос было совсем не просто. Оба трупа уже долгое время пролежали в земле. Еще не было известно, можно ли после этого обнаружить в трупе яд Е-605. Профессор Вагнер не мог сообщить ничего определенного о шансах на успех токсикологического анализа. И все же эксгумация была необходима.
Но во вторник 23 февраля произошла первая неожиданность. В 10 часов утра Криста Леман потребовала позвать к ней в камеру отца, Карла Амбруаза, и священника, которым неожиданно рассказала, что действительно начинила шоколадный гриб ядом Е-605. Она призналась в этом и следователю, к которому ее сразу же отвели. Да, она хотела отравить вдову Ру, но только для того, чтобы та заболела. Она утверждала, что в ее беспорядочной жизни виновата Анни Хаман. Поэтому ей в голову пришла мысль сделать мать Анни больной, вынудив тем самым Анни ухаживать за матерью и оставить ее, Кристу, в покое. Она не знала, что Е-605 смертельный яд.
Этими показаниями Криста пыталась спастись от обвинения в убийстве. Но Дамен, допрашивая арестованную в течение нескольких часов, вынудил ее рассказать всю правду. Она призналась, что Ева Ру была препятствием, от которого она хотела избавиться. Вдова Ру называла ее злым гением своей дочери и делала все, чтобы Анни порвала с ней. После этого предварительного признания сотрудники уголовной полиции до позднего вечера допрашивали ее об обстоятельствах скоропостижной смерти ее свекра 14 октября 1953 года. Но все их усилия казались напрасными, пока не произошла вторая неожиданность. Кристу Леман повели в камеру после допроса, но тут, уже стоя в дверях, она обернулась и сказала: "Вообще-то свекра я тоже отравила".
 

 

Барбитураты — поток ядов. Дело Армстронга -1

Просмотров: 2 002
Осознание и признание того факта, что возможности токсикологии на сегодняшний день ограничены, — важный урок, вынесенный из дела Беснар. Это дело было необычным. Но история нуждается в таких делах, чтобы обратить внимание на то или иное явление. И может быть, урок, извлеченный из дела Беснар, был своевременным.
Стремительное развитие химико-фармацевтической промышленности к середине XX века, изготовление большого числа новых синтетических ядов и лекарств воспринимались токсикологами как угроза растущей опасности. Это была опасность того, что в руки многих миллионов людей попадали все новые яды, новые средства убийств, самоубийств или случайных отравлений, которые буквально ускользали от судебных токсикологов.
Когда в 1863 году Адольф Байер, в то время профессор органической химии при Берлинской промышленной академии, получил барбитуровую кислоту, он и не догадывался, что положил начало созданию целого ряда ядовитых медикаментов. Через сто лет они станут кошмаром для токсикологов. Лирически настроенный профессор назвал полученную им кислоту именем предмета своего юношеского увлечения — Барбара. Спустя сорок лет, в 1904 году, два других немецких ученых, Эмиль Фишер и Иосиф Меринг, установили, что производные барбитуровой кислоты — барбитал и фенобарбитал — могут быть использованы как снотворное. Находясь в Северной Италии, проездом в городе Верона, Эмиль Фишер назвал барбитал вероналом. Фенобарбитал стал называться люминалом.
В первое же десятилетие после появления веронала и люминала они стали служить средством самоубийства. Эмиль Фишер пытался доказать отравление барбитуратами, как назывались новые средства, обнаруживая их в волосах пострадавших. Но когда в период с 1924 по 1931 год отравления барбитуратами участились, пришлось вплотную заняться методами их обнаружения.
Сначала, как и для алкалоидов, появились цветные реакции, которые носили имена своих исследователей: итальянца Парри, голландца Цвиккера, немца Бодендорфа, американца Коппани.
В конце 30-х годов еще не было известно, какой размах примет изготовление снотворных и успокоительных средств двумя десятилетиями позже. Вторая мировая война и тяжелые послевоенные годы, растущая нагрузка на человека, вызванная сложной политической и экономической обстановкой атомного века, — все это подготовило почву для того, чтобы неизмеримо выросла потребность в средствах, успокаивающих взвинченные нервы. Появилось множество производных барбитуровой кислоты: от альфенала, амитала, дельвинала, дормина и эвипана до мабарала, нембутала, ноктала, фанодорма. зандоптала и зеконала. Все это множество барбитуратов комбинировали с меньшим числом других, часто не менее ядовитых медикаментов. Когда токсикологи Англии, Америки и Западной Германии составили списки барбитуратных препаратов и описали внешний вид некоторых из них, то Эмиль Вайнинг, директор Института судебной медицины в Эрлангене, насчитал 265 наименований только немецких препаратов. В 1948 году мировое производство барбитуратных препаратов достигло 300 тонн. В такой маленькой стране, как Дания, с населением в 4,5 миллиона человек, в 1957 году потребление барбитуратных препаратов составило около 9 тонн. В Англии число самоубийств барбитуратами к 1954 году выросло в двенадцать раз по сравнению с 1938 годом. Раскрытое в Англии летом 1955 года дело об отравлении детей заставило сделать вывод, что барбитураты являются средством не только самоубийств, но и убийств.
Ареной событии стал прибрежный город Госпорт. 22 июля 1955 года во втором часу дня доктор Бернард Джонсон и дежуривший с ним доктор Бьюкенэн получили телефонограмму из госпиталя в Гасларе. Звонил санитар Джон Армстронг. Он сообщил, что его пятимесячный сын Теренс тяжело заболел и лежит дома. Если доктор Джонсон не поторопится, то будет уже поздно. Джонсон немедленно выехал по вызову.
Армстронги были знакомы врачу. Речь шла о молодой супружеской паре, проживавшей в его районе с февраля 1954 года. Джону Армстронгу было лет двадцать шесть, а Жанет, его супруге, не больше девятнадцати. Оба были ограниченными людьми, часто ссорились, дрались, расходились и сходились вновь. И в такой обстановке Жанет родила трех детей: Стефана, Памелу и Теренса. Стефан умер в марте 1954 года. Все это было известно доктору Джонсону. По дороге он думал о том, что уже прошлой ночью Джон Армстронг звонил ему и сообщал о болезни Теренса. Так как там не было ничего срочного, Армстронгов в 9 часов утра посетил коллега Джонсона, Бьюкенэн, который застал ребенка здоровым и жизнерадостным.
Через десять минут после вызова доктор Джонсон был уже в доме Армстронгов, подошел к стоявшей в спальне коляске и констатировал, что Теренс только что скончался. Жанет Армстронг была взволнована, но ее круглое лицо с чувственными губами не выражало ни страха, ни печали. Джонсон попросил рассказать, что было с ребенком. После длительных расспросов ему удалось узнать, что Теренс и Памела уже вчера плохо себя чувствовали. Часа в 4 или 5 дети съели печенье с молоком и их вырвало. В 7 часов, когда Джон Армстронг вернулся с работы, оба чувствовали себя снова хорошо. В 11 часов вечера Жанет заметила, что Теренс задыхается. Он покрылся холодным потом, и его невозможно было разбудить. Джон Армстронг вызвал у ребенка рвоту, но он не проснулся. В первом часу ночи Джон обложил ребенка грелками. Когда лицо Теренса посинело, он позвонил доктору Бьюкенэну. Но Бьюкенэн, как утверждала Жанет, был так недоволен ночным звонком, что Джон не осмелился попросить его тотчас приехать. Настало утро, и Теренсу стало лучше. Но днем, около 12 часов, когда Джон пришел обедать, лицо ребенка снова имело синеватый оттенок. У него было нарушено дыхание, и его опять не могли разбудить. Тогда отец решил еще раз позвонить врачу. Вот и все. "Но почему же Джон не позвонил из ближайшей телефонной будки, а поехал на велосипеде за шесть километров к месту работы в Гаслар, откуда и звонил?" — поинтересовался Джонсон. Жанет Армстронг пожала плечами. Она этого не знала. Она вообще ничего не знала.
Таких семей, как Армстронги, у доктора Джонсона было много среди его пациентов, необразованных, ограниченных, многодетных. Их не очень расстраивала смерть ребенка. Но так как он не мог установить причину смерти, он поставил об этом в известность коронера Госпорта, который послал в дом Армстронгов своих ассистентов Балли и Эджа. Они забрали молочную бутылочку ребенка, его подушку со следами рвотной массы и доставили маленький труп в морг. Во второй половине дня доктору Гарольду Миллеру, патологу больницы, поручили произвести вскрытие.
Миллер не обнаружил причин, вызвавших смерть. В гортани он нашел смятую красную кожицу, напоминающую кожицу волчьей ягоды. Несколько таких же кожиц лежало в покрасневшем содержимом желудка. На всякий случай он положил кожицу, обнаруженную в гортани, в баночку с формалином. Содержимое желудка он собрал в другой сосуд и поставил в холодильник. Миллер подозревал отравление продуктами питания. Балли и Эдж вечером снова посетили Армстронгов, чтобы установить, могли ли волчьи ягоды попасть к ребенку. Они застали Джона и Жанет Армстронгов перед экраном телевизора, как будто ничего не случилось. Балли и Эдж увидели в саду около дома плодоносящий куст волчьих ягод, и Джон Армстронг заявил, что коляска Теренса часто стояла под кустом. Конечно, не исключена возможность, что грязные, немытые ягоды попали Теренсу в рот. Да, возможно. Кроме того, волчьи ягоды очень ядовиты.
 

 

Барбитураты — поток ядов. Дело Армстронга -2

Просмотров: 2 047
В то время как Никольс проводил свои исследования, в госпиталь Гаслара снова приехал инспектор Гейтс. Он решил установить, могло ли попасть в руки Армстронга снотворное. Само собой рождалось предположение, что он воспользовался запасами медикаментов госпиталя. Гейтс нашел врача, который вспомнил, что у Армстронга несколько недель были ночные дежурства и он имел доступ к снотворным лекарствам, которые раздавал больным. Медсестра, ведающая медикаментами в том отделении, где работает Армстронг, заявила Гейтсу, что в марте 1955 года она обнаружила шкаф с ядовитыми медикаментами со взломанным замком. Из шкафа исчезла коробочка с 50 капсулами зеконала. Установить, кто совершил кражу, не удалось. Но одно было ясно: Армстронг имел доступ в помещение, где стоял шкаф с медикаментами. Это хотя и не доказывало, что он украл зеконал, но все же...
Сентябрьские дни тянулись для инспектора невыносимо медленно. Никольс не торопился. Но Гейтс не сидел без дела. Его теперь интересовал другой ребенок Армстронгов, Стефан, который умер в марте 1954 года. К удивлению Гейтса, свидетельство о смерти было составлено восьмидесятидвухлетним врачом, который никогда не лечил Армстронгов. Гейтсу это напомнило о случаях умышленного отравления, когда преступники обращаются к старым, отсталым, неспособным определить истинную причину смерти врачам, чтобы получить свидетельство о естественной смерти. Инспектор выяснил, что Стефан скончался при таких же обстоятельствах, как и его брат Теренс: наблюдалось посинение лица, сонливость, затрудненное дыхание и скорая смерть. Не менее примечательным был следующий факт. В мае 1954 года заболела также Памела Армстронг (ей было тогда два года). Симптомы болезни те же: сонливость, посинение лица и затрудненное дыхание. Лечащий врач забрал ее в больницу, где она вскоре поправилась, Все это Гейтсу стало известно к моменту, когда в середине сентября в Госпорт прибыло заключение Никольса. Из органов тела ребенка, несмотря на неблагоприятные условия, Никольсу удалось выделить 3 миллиграмма зеконала. Его богатый опыт позволял утверждать, что ребенок должен был получить от 3 до 5 капсул зеконала по 80 миллиграммов каждая, чтобы в его организме осталось обнаруженное количество зеконала. Это была абсолютно смертельная доза.
В тот же день, 16 сентября, к Армстронгам явились суперинтендент Джонс и инспектор Гейтс. Они вновь допросили Армстронгов и установили сначала точное течение событий в день смерти Теренса и лишь потом заговорили о зеконале. Как все это произошло? 21 июля в 4.30 Теренс съел печенье с молоком и его вырвало. (В следах рвотной массы на подушке обнаружен зеконал.) Кто был в это время около ребенка? Жанет Армстронг. Больше никого. В тот же день, в 7 часов вечера, Джон Армстронг пришел домой. Ребенку стало лучше. 11 часов вечера: Теренс задыхается, покрывается холодным потом, и его невозможно разбудить. Ночь, 0.20: лицо Теренса страшно посинело. Джон звонит врачу Бьюкенэну, но согласен, чтобы врач пришел утром следующего дня. 22 июля, 7 часов утра: Джон уезжает на работу в Гаслар. 8.40: доктор Бьюкенэн застает ребенка нормальным и здоровым. 12.15: Джон Армстронг возвращается обедать домой. Ребенок опять тяжело дышит, крепко спит, его не удается разбудить. В час или около часа дня Джон снова решает вызвать врача. Но он не спешит и едет на велосипеде шесть миль до Гаслара. И лишь оттуда в 13.20 звонит доктору Джонсону. А через десять минут доктор Джонсон застает Теренса мертвым.
Таков был ход событий. "Точно?" — спросил Джонс. "Да, точно!" — "Никаких возражений?" — "Нет!" — "Никто больше не приходил в дом? Никто не подходил к Теренсу?" — "Нет, никто!" И тогда Джонс задал решающий вопрос. Как Армстронги объяснят тот факт, что в теле Теренса обнаружено смертельное количество зеконала? Джонс напряженно следит за реакцией на его вопрос. Но супруги тупо уставились на него. Жанет вообще сказала, что не знает, что такое зеконал. Джон, будучи санитаром, не мог утверждать, что не знает этого. Но, несмотря на свою ограниченность, он все же знал свои права и отказался отвечать на вопросы, "пока он не посоветуется с адвокатом".
Джонс и Гейтс покинули дом с уверенностью, что оставили в нем преступников. Они добились предписания об эксгумации трупа Стефана Армстронга, хотя Никольс выразил сомнение в возможности обнаружить следы яда после такого длительного времени. 17 сентября Гейтс привез на кладбище Джона Армстронга, который, согласно предписаниям, должен был присутствовать при эксгумации. У кладбищенских ворот Армстронг несколько замедлил шаг и сказал Гейтсу с надеждой в голосе: "За все это время мало что осталось от малыша... правда?" Гейтс почувствовал, что у стоящего рядом с ним человека с тупым лицом совесть нечиста.
Но, к сожалению, Армстронг оказался прав. Никольс предпринял все возможное, чтобы обнаружить яд аналитическим путем, но безуспешно. Если Стефана и отравили зеконалом, то от лекарства не осталось и малейшего следа. Следствие сконцентрировало свое внимание на смерти Теренса.
 

 

Черная вдова из Лудёна. Новое о мышьяке, 1961 год -1

Просмотров: 2 286
21 июля 1949 года, в день ареста, Марии Беснар было 53 года. Землевладелица, рантье из города Лудёна. Среднего роста, старообразная, с провинциальной косметикой на лице, бегающими глазками за круглыми стеклами очков и тонкими губами. В общем, типичная женщина французской провинции Вьенн, местности с деревушками и городками, с раздробленными поместьями, мелкими крестьянскими хозяйствами, арендаторами, ремесленниками, где все друг друга знали, где деньги хранили еще в чулках и скрашивали досуг вином, едой, любовью и сплетнями.
И именно сплетни породили дело Марии Беснар, дело, затянувшееся на много лет.
Когда 25 октября 1947 года после непродолжительной болезни скончался Леон Беснар, муж Марии, мадам Пенту сообщила одному из своих "друзей", помещику Августу Массип, будто Леон Беснар сказал ей незадолго до своей кончины, что жена хочет отравить его. Август Массип, проживавший с двумя слабоумными братьями в разоренном поместье, передал слова Пенту в уголовную полицию Пуатье. Там это сообщение попало в руки двадцатипятилетнего следователя Пьера Рожэ. Он и инспектора Сюртэ, Нокэ, Шомье и Норман, дали толчок делу Беснар, остановить которое не смогли потом в течение 14 лет.
Первые расследования далеко не пошли, потому что мадам Пенту стала отрицать, будто подозревала Марию Беснар в убийстве. Но нашлись другие жители Лудёна, у которых Мария Беснар вызывала подозрения. В хозяйстве Беснаров в мае 1947 года работал двадцатилетний немецкий военнопленный по имени Диц. Его считали любовником Марии Беснар. По слухам, Леон Беснар говорил однажды, что он-де не хозяин в своем доме, а раб своего слуги. До появления молодого немца жители Лудёна были обеспокоены целым потоком анонимных писем непристойного содержания. Графологический анализ этих писем, осуществленный доктором Эдмондом Локардом, известным пионером научной криминалистики в Лионе, показал, что они написаны Марией Беснар и вызваны, как свидетельствуют многочисленные примеры истории криминалистики, сексуальными извращениями. Мария Беснар решительно отрицала свою причастность к сомнительным письмам. Но против нее свидетельствовал тот факт, что поток писем прекратился с момента появления в ее доме молодого немца. Инспектор Нокэ убедился в том, что мотивом отравления Леона Беснара могло быть желание жадной до любовных утех женщины устранить старика мужа и иметь возможность без помех жить с молодым немцем. После смерти мужа она предприняла несколько длительных автопутешествий вместе со своим слугой, а когда в мае 1948 года Диц вернулся на родину, она продолжала переписываться с ним и добилась того, что он в 1949 году снова появился в Лудёне, где он якобы с ее помощью собирался обосноваться, так как дома не нашел для себя подходящей работы.
Таковы были результаты расследования, когда 16 января 1949 года умерла восьмидесятисемилетняя мать Марии Беснар, проживавшая в доме дочери с 1940 года. Доктор Галлуа, считавший причиной смерти Леона Беснара сначала приступ печени, потом грудную жабу, а затем на основании анализа мочи — уремию, теперь лечил также мать Марии Беснар. В январе 1949 года в Лудёне свирепствовала эпидемия гриппа. Когда больная потеряла сознание и у нее развился односторонний паралич, врач решил, что грипп вызвал кровоизлияние в мозг. Но смерть старухи явилась той искрой, которая превратила тлеющее подозрение в яркий пожар. Инспектору Нокэ стало известно, что скончавшаяся упрекала дочь за ее интимные отношения с немцем и была против его возвращения. Нокэ заподозрил Марию Беснар в убийстве матери. Ему также удалось уговорить мадам Пенту рассказать все, что она знает. Пенту описала очень убедительно последние часы жизни Леона Беснара: его боль в желудке, рвоту и диалог между умирающим и ею.
— О, ну что же они мне дали!
— Кто, немец?
— Нет, Мария... Мы собирались есть суп. На моей тарелке было что-то жидкое. Мария налила туда суп. Я стал есть и меня сразу вырвало.
Когда Нокэ узнал, что Мария Беснар наняла пользовавшегося дурной славой частного детектива из Парижа, некоего Локсидана, который пытался запугать мадам Пенту, то имевшиеся у него сомнения сразу рассеялись.
9 мая в Пуатье было решено эксгумировать труп Леона Беснара и провести токсикологическое исследование. Эксгумацию поручили врачам Сета и Гуйллону, а токсикологическую экспертизу — Джорджу Беру, директору полицейской лаборатории в Марселе, пользовавшемуся уже десятки лет заслуженной славой на юге и юго-западе Франции. После опубликования им в 1938 году книги "Очерк по криминологии и научной полиции" его имя стало известным далеко за пределами Франции. Части трупа, пролежавшего в земле уже больше полутора лет, были упакованы в стеклянные сосуды, обозначены и отправлены в Марсель. Доктор Беру сообщил о результатах своих исследований в Пуатье. При качественном и количественном определении яда он установил, что в теле Леона Беснара имеется 39 миллиграммов мышьяка на килограмм веса тела, то есть такое количество, которое должно рассматриваться как доказательство отравления мышьяком, приведшее к смерти. Тогда следователь Рожэ распорядился об эксгумации также трупа матери Марии Беснар. Исследование Беру имело результат: не менее 58 миллиграммов мышьяка на килограмм веса тела.
21 июля 1949 года в Лудён прибыли инспектора полиции Нокэ и Норман. Они доставили Марию Беснар и Дица в Пуатье к следователю Рожэ.
Вид крестьянки из Лудёна и ее отталкивающее хладнокровие не вызывали симпатии. После продолжительного допроса Рожэ велел отвести ее как подследственную в тюрьму Пьер-Леве. Дица он тоже подверг строгому допросу. Но так как немец категорически отрицал, что между ним и Марией Беснар были любовные отношения, то его пока отпустили. Последующее поведение Дица легко можно было объяснить, но оно не способствовало тому, чтобы развеять сгустившиеся над Марией Беснар тучи подозрения в убийстве. Он не стал ждать, пока прибудут из Парижа его документы, и скрылся.
Расследования Рожэ привели прямо-таки к мистическим результатам. Им был установлен целый ряд весьма подозрительных смертельных случаев в семье Беснар, а также среди их соседей и приятелей. По мере расследования приходилось касаться все более далекого времени, пришлось вернуться к 1927 году. Вскоре после первой мировой войны двадцатитрехлетняя Мария Беснар (дочь мелкого крестьянина Пьера Евгения Девайана в Сен-Пьер-де-Майэ) вышла замуж за своего кузена Огюста Антигю, сельскохозяйственного рабочего. Оба в качестве домоправителей поселились в поместье Мартена. Огюст Антигю скончался в 1929 году, как тогда определили, от туберкулеза. Но анализы Беру после эксгумации показали, несмотря на прошедшие с тех пор 22 года, 60 миллиграммов мышьяка на килограмм веса тела, то есть смерть от отравления мышьяком.
В 1929 году Мария Беснар вышла замуж вторично, за Леона Беснар, и тем самым поднялась на новую ступеньку социальной лестницы. Беснар владел домом в Лудёне, магазинчиком и земельным участком в деревне. Мария не родила ему детей, но оказалась хорошей, а также целеустремленной и расчетливой хозяйкой. Беснар жил, открыто враждуя со своими по соседству проживающими Родителями. Он не мог простить им, что они всегда больше любили его сестру Люси. Свою вражду он перенес также и на других родственников. Но Мария Беснар преодолела враждебность родственников и добилась даже того, что сестра бабушки ее мужа, вдова Луиза Леконт, оставила ей наследство. Вскоре после оформления завещания, 22 августа 1938 года, Луиза Леконт умерла. Ей было тогда за восемьдесят. О симптомах отравления мышьяком ничего не было известно. Но токсикологическое исследование ее трупа доктором Беру обнаружило 35 миллиграммов мышьяка на килограмм. Было установлено, что при ее смерти присутствовала Мария Беснар, которая перед этим часто присылала ей вино.
 

 

Черная вдова из Лудёна. Новое о мышьяке, 1961 год -2

Просмотров: 2 659
Беру и не подозревал, что через несколько минут станет жертвой целого ряда судебных трюков, которые с дьявольским мастерством будут разыграны Готра. Они, как топор, удар за ударом разрушат все здание токсикологических исследовании. Вообще-то Беру станет жертвой не только этих трюков, но и ошибок, допущенных им самим или его сотрудниками. Его упрекали в том, что он пользовался старыми методами работы. Но может быть, это было не так уж плохо, что он использовал хорошо знакомые методы. Как впоследствии выяснилось, результаты Беру были подтверждены также при исследовании новыми методами. Ошибка, которую он не мог себе простить, была совсем в другом: он не следил за точностью и аккуратностью записей лабораторных работ и запустил систему регистрации и контроля.
Допрос врачей Сета и Гуйллона, которые эксгумировали трупы на кладбище Лудёна, Готра начал с того, что спросил их: "Я уверен, что вы работали со всеми необходимыми предосторожностями. Вы пересчитали и зарегистрировали все, прежде чем послать в Марсель. Не правда ли?"
"Конечно, — ответил Сета. — Мы работали очень тщательно. Необходимо, чтобы в лабораторию попали нужные объекты исследования", — добавил он.
Готра взял со своего стола несколько списков и роздал их судьям, присяжным и журналистам.
"Я просто уж и не знаю, как объяснить то, о чем я сейчас хотел бы поговорить. Очевидно, произошло что-то таинственное. Если господа сравнят списки, составленные доктором Сета у вскрытых могил, со списками объектов исследований доктора Беру, то легко установить, что в Марсель прибыло значительно больше сосудов с частями трупов по делу Беснар, чем было отправлено из Лудёна. Если исключить возможность размножения сосудов по дороге в Марсель, то придется сделать вывод, что в лаборатории доктора Беру сосуды спутали и, так сказать, присовокупили к делу Беснар объекты исследования других уголовных дел. Возможно, доктор Беру сможет дать объяснение этой мистерии?"
Беру от неожиданности не мог произнести ни слова.
"Успокойтесь, доктор, — продолжал Готра с наигранной благожелательностью, за которой притаились когти льва, — в таком большом институте, как ваш, подобное может произойти. Вы ежедневно получаете много сосудов с объектами для исследований. Сосуды ставят на полки и, конечно, могут перепутать. Стоит только хоть раз одному из ассистентов допустить ошибку. Если, — и голос Готра вдруг стал резким, — в списках из Лудёна упомянута, например, как объект исследования только ткань мышц мадам Гуэн, а не внутренности, в то время как ваш отчет содержит результат исследования внутренностей мадам Гуэн, то, следовательно, речь идет о частях какого-то другого трупа".
Беру еще больше растерялся, он снял очки и вытер глаза своим желтым шарфом. Но Готра не намерен был давать ему возможность прийти в себя. "В вашем отчете, — сказал он еще громче и угрожающе, — имеются данные о количестве мышьяка в волосах Туссена Ривэ. Однако Туссен Ривэ был лысым. Это мне кажется еще одной мистерией. Здесь, видимо, присовокупили к нашему делу голову незнакомого нам мертвеца из вашего института. И, наконец, в отчете есть протокол об исследовании глаза вдовы Луизы Леконт. В списках, составленных при эксгумации трупа этой дамы, нигде не упоминается о глазе. Да и вряд ли может идти о нем речь. Вдова пролежала в могиле одиннадцать лет, еще надо найти такой человеческий глаз, который бы мог сохраняться столь длительное время..."
Атака Готра была не так уж значительна, как может показаться на первый взгляд. Ему бросились в глаза некоторые неточности списков, которые, однако, на фоне сотен отдельных объектов исследования не могли играть большой роли для общего вывода. Но он так выдвинул их на первый план, что в зале суда они создали впечатление, будто вся работа Беру проходила в условиях беспорядка и дезорганизации, будто под видом трупов из Лудёна исследованию подвергались посторонние трупы, содержащие яд. Готра понимал, что он не должен дать своему сбитому с толку противнику возможности рассеять это впечатление. И он продолжал наступать. Учитывая все изображенные обстоятельства, он позволит себе вопрос: имеет ли обнаруженный мышьяк вообще какое-либо отношение к трупам? Не происходит ли он из стеклянных сосудов, предоставленных Беру для транспортировки объектов исследования? "Другими словами, я спрашиваю, были ли сосуды чистыми, не было ли в них мышьяка!"
Беру уже взял себя в руки и, искренне возмущаясь, протестовал против подобных подозрений.
"Итак, — спросил Готра, — сосуды каждый раз перед отправкой в Лудён подвергались чистке и стерилизации?.." "Само собой разумеется!" — воскликнул Беру. "Ага, — сказал Готра, — ну, тогда я должен вам сказать, что я располагаю другой информацией..."
Готра в качестве свидетеля пригласил кладбищенского сторожа Морина. Морин заявил, что многие сосуды прибывали из Марселя запачканными и не очищались также в Лудёне. Можно было только удивляться, почему Готра предпочел Морина более подходящему свидетелю врачу Сета, которого он только что назвал примером точности и аккуратности. Не менее удивительным было и то, что Беру со своей стороны не потребовал допросить Сета и, как выразился один журналист, "позволил загнать себя в угол". Беспокойство в зале росло. Сверкали вспышки фотоаппаратов. Беру совершенно растерялся.
Готра лучше всех в зале знал, по какому тонкому льду он идет. Он понимал также, что должен наступать, иначе все провалится, и, взяв копии писем, раздал их присутствующим.
Здесь, заявил он, у него несколько интересных писем доктора Беру к следователю Рожэ. Легким движением руки Готра вынул письмо, как будто это был лишь один пример из многих. Затем потребовал, чтобы Беру ответил ему, писал ли он следующую фразу Рожэ, и прочитал: "Если Вас не удовлетворит мои отчет об анализах, то прошу сообщить мне об этом, чтобы я мог внести необходимые изменения..."
Было ясно, что он ставил теперь под удар не аккуратность Беру, а его порядочность. Он обвинял Беру в том, что тот шел на поводу желаний следователя. Глубокое возмущение помогло Беру в один момент преодолеть смущение. Дрожащим от волнения голосом он спросил, как подобная переписка могла попасть в руки защиты и воскликнул: "Я не фальсифицирую свои отчеты!" Он имел в виду только стилистические изменения, и ничего больше, стилистические изменения, которые сделали бы для суда более понятным сложный материал. Но расчетливо посеянное Готра подозрение, что Беру действовал по указке следователя, нельзя было рассеять никакими объяснениями, как бы искренни они ни были. Готра настаивал: "Мне достаточно одной фразы... и я думаю, всем другим тоже". И тут же им был нанесен следующий удар. Он спросил, признает ли Беру, что написал следователю такую фразу, в которой утверждал, что благодаря своему многолетнему опыту в состоянии на глаз отличить образовавшиеся в аппарате Марша бляшки, содержащие мышьяк, от бляшек, содержащих другой яд, антимон. Да или нет?
Беру подтвердил и попытался объяснить это утверждение. Но Готра прервал его: "Беру и сейчас в этом уверен?"
Не понятно, что толкнуло Беру на подобные заявления. В годы учебы Беру некоторые опытные токсикологи действительно умели на глаз отличать мышьяк от антимона и при случае забавлялись тем, что демонстрировали перед студентами свое искусство. Но никогда никто из них не делал заключения, от которого зависела жизнь человека, на основании подобного определения на глазок. Без сомнения, Беру тоже этого не делал. А его фраза в письме была не чем иным, как выражением человеческой слабости, желанием подчеркнуть свою опытность перед следователем, который по возрасту мог бы быть его учеником.
Беру подтвердил, что написал эту фразу. Он хотел уже объяснить смысл своих слов, но, как фокусник, Готра держал уже в руках шесть запечатанных стеклянных пробирок и предложил Беру определить, в которых из них мышьяк, а в которых антимон.
Скорее всего, этот придуманный Готра спектакль провалился бы, не будь Беру таким провинциалом. Другой на его месте отклонил бы это предложение и объяснил бы процитированную фразу, но для этого на месте Беру должен был быть другой человек, способный парировать Готра. Беру же был медленно реагирующим человеком, честь и гордость которого задеты. И он попал в ловко расставленные Готра сети. Возможно, в другое время, спокойно сосредоточившись, он действительно на глаз смог бы отличить мышьяк от антимона, но сейчас, в момент большого волнения, на глазах у всего зала?..
С выступившими на лбу каплями пота напряженно рассматривал Беру пробирки. Затем три из них он возвратил Готра, заявив, что в них мышьяк, в остальных — антимон.
Глаза Готра засияли от радости. "Доктор Беру, — прогремел его голос на весь зал, — я хочу сказать вам кое-что по секрету. Ни в одной из этих пробирок нет мышьяка. Во всех только антимон". Широко разведя руки в стороны, он обратился к судьям и присяжным: "Вот вам доказательство, что доктор Беру специалист, анализам которого можно доверять!"
Какое-то мгновение царила тишина. Затем раздался смех. Доктор Беру медленно сел на стул. Президент суда безуспешно призывал к спокойствию. Заседание пришлось прервать. Покидая зал суда, Беру упал от волнения и так поранился, что на следующих заседаниях его замещал один из его ассистентов, доктор Медай.
Несомненно, сам Готра лучше всех понимал, что его спектакль меньше всего касался существа вопроса о действительном наличии или отсутствии мышьяка в анализах Беру. Несомненно, он понимал, что отдельные ошибки в регистрации также мало изменяли положение вещей, как и показания, что несколько сосудов из сотен оказались нестерилизованными. Победа Готра была победой интеллекта парижанина. Несколько растерявшийся суд предложил назначить новых экспертов. Готра не возражал. Он лучше суда в Пуатье знал, что повторная эксгумация трупов, большинство из которых много лет пролежало под землей, только при очень благоприятных условиях предоставит материал для исследования, на котором можно произвести безошибочные анализы. Неудачу первых анализов или дисквалификацию их, как это сделал Готра. очень редко в истории судебной токсикологии удавалось поправить. Готра надеялся, что в новых анализах он также обнаружит слабые места и ошибки, которые позволят ему подорвать их авторитет.
 

 

Черная вдова из Лудёна. Новое о мышьяке, 1961 год -3

Просмотров: 1 792
Готра, Эйо и мадам Коломбье (адвокат из Бордо) вели споры с этими свидетелями. Но все эти споры, как и в 1952 году, были лишь бесплодной прелюдией к решающему акту, когда бледная и больная из-за длительного пребывания в тюрьме Мария Беснар отошла на задний план, а в борьбу между собой вступили эксперты сторон.
Готра не решился серьезно выступать против обнаруживших в трупах яд Кон-Абреста и Фабра, потому что их авторитет и простота доказательств не сулили ему победы. Его выступление было направлено исключительно против Генри Гриффона.
И Гриффон потерпел поражение. Бессмысленность его поступка стала очевидной, когда выяснилось, что вообще не было нужды пользоваться еще не разработанным радиологическим методом. К счастью, однако, правильность результата его не очень тщательной работы, то есть утверждение, что волосы исследуемых трупов содержат смертельные дозы мышьяка, подтвердилась. Но к этим результатам можно было прийти, используя проверенные методы. Самоуверенный, движимый желанием первым блеснуть знаниями в такой сложной области, как атомная физика, он не допускал мысли, что адвокат сможет вскрыть его ошибки.
Как бы там ни было, но адвокат очень тщательно подготовился к процессу. Суду и присяжным он прочитал целый курс по атомной физике и радиоанализу мышьяка. Сам он был в этой области дилетантом, но сумел присутствующим очень доходчиво все объяснить.
Убедившись в понимании присяжными понятия "время полураспада" и разницы между 15 и 26,5 часа времени полураспада, он обвинил Гриффона в неточном выборе времени обстрела нейтронами в реакторе, что должно было дать неправильный результат.
Неожиданность его атаки была столь очевидна, что прокурор, побледнев, уставился на Гриффона. Президент суда, судьи и присяжные слушали адвоката с большим вниманием, боясь пропустить хоть одно слово.
В первый момент, несмотря на волнение, Гриффон отвечал с превосходством ученого, который не допускает вмешательства в свою область науки. Но Готра не обратил внимание на его тон и продолжал бить в одну точку: "Сколько времени волосы подвергались облучению в атомном реакторе, 15 или 26,5 часа? Правильно выбрано время или нет? Возможна при этом ошибка или нет?" Гриффон вынужден был заявить, что метод нов, еще имеются разногласия среди экспертов, существуют различные мнения по поводу отдельных процедур исследования.
Готра почувствовал, как в этот момент в зале суда зародилось столь желанное для него сомнение. Он чувствовал нарастающее волнение Гриффона и наступал: "Так, значит, 15 часов облучения были неправильно выбранным временем?"
Едва сдерживая себя, Гриффон ответил, что нет ничего неправильного, что имеются лишь различные мнения по поводу того, что правильно и что неправильно. Но уже в следующее мгновение он не выдержал, начал бить кулаками по столу и кричать: "Вы хотите меня поучать! Хотите разыгрывать из себя специалиста!"
"Нет, — спокойно ответил Готра. — Но господа Лебретон и Деробер действительно специалисты". Он ознакомит Гриффона с тем, что они думают о надежности его метода работы и, помахав в воздухе заключением французских физиков, огласил его содержание. "Они эксперты!" — заключил Готра. Затем он прочитал заключение ученых английского атомного центра, в котором тоже критиковались поспешные выводы Гриффона.
"Англичане, — бросил возмущенно Гриффон, — не авторитетны в этом вопросе. У них нет опыта в области радиоанализа мышьяка".
"Тогда я рекомендую вам поехать в Англию и поучить англичан!" — съязвил Готра.
Прокурор сидел бледный и растерянно взирал на разыгравшуюся перед ним дуэль. Два года работали эксперты, и он надеялся, что их работа не будет иметь слабых мест, к которым мог бы придраться адвокат. А теперь, теперь он беспомощно взирал на то, как беззаботность и невыдержанность одного человека дали повод Готра посеять сомнение, которое уже парализовало обвинение 1952 года.
Готра, вызвав у суда и присяжных недоверие к результатам анализов на яд, продолжал атаковать доводы обвинения. "Яд в трупах, много или мало, да или нет, что все это такое?" Так он начал свое главное наступление. Никто никогда не видел у Марии Беснар мышьяка, никто никогда не замечал, чтобы она кому-нибудь давала яд. Эксперты обвинения утверждают, что яд мог попасть в организм пострадавших только из рук Марии Беснар. Но уже больше ста лет токсикологи занимаются вопросом, не попадает ли в трупы мышьяк, имеющийся в почве и воде. Уже более ста лет они отрицают такую возможность. Но они отрицают ее только потому, что забыли о жизни в почве, забыли, что в ней происходят тысячи процессов, о которых никто еще не знает. Два года эксперты измеряли растворимость мышьяка в дождевой воде на кладбище Лудёна. Но они игнорируют открытия других наук, например науки о жизнедеятельности микроорганизмов в почве. Может быть, он первый призывает в качестве свидетелей представителей этой науки в зал суда. Но он уверен, что в будущем ни один подобный процесс не обойдется без их участия. Он просит заслушать господ Оливье, Лепэнтра, Кайлинга и Трюффера.
Готра действовал исключительно осторожно. Он знал, что его эксперты, хотя и уважаемые люди, но не известны ни суду, ни присяжным. Они должны были лишь подготовить почву для выступления Поля Трюффера, которому как члену Академии наук и кавалеру ордена Почетного легиона предстояло обеспечить Готра победу.
Высказывания Оливье, Лепэнтра и Кайлинга о значении микроорганизмов для растворяемости мышьяка в почве стали сенсацией.
"Их эксперименты вызывали интерес в каждом, — писал английский корреспондент Арманд Стиль, — кто стремился разгадать тайны мира. Кроме того, своими утверждениями они могли разрушить представления токсикологов целого столетия". И они действительно разрушили их.
После выступлений Оливье, Лепэнтра и Кайлинга в зале суда появился Трюффер. В напряженном молчании весь зал следил за его спокойным, деловым и сдержанным сообщением.
Если подвести итог сказанному, то можно сделать следующий вывод: да, на основании опытов Трюффера можно утверждать, что почвенные микроорганизмы, особенно находящиеся в почве кладбища, безусловно, оказывают влияние на растворимость мышьяка и проникновение его в трупы и в волосы трупов. Из-за воздействия микробов мышьяк мог так глубоко проникнуть в волосы, что его невозможно удалить в процессе промывания, на которое полагаются обычно токсикологи. Более того, некоторые его эксперименты показали, что мышьяк под воздействием микробов проникал из почвы и сосредоточивался в отдельных частях волос трупа, как будто это мышьяк, проникший в волосы из тела. Тем самым утверждение о том, что мышьяк, проникший извне, пропитывал весь волос и отличим от мышьяка из тела, теряло свое значение. И, наконец, в результате проникновения микробов в труп количество мышьяка в нем и в его волосах может во много раз превышать количество мышьяка в окружающей почве. Из-за этого возникали сомнения в правильности существовавшего до сих пор положения, исключавшего возможность проникновения мышьяка в труп из окружающей среды, если в трупе мышьяка было больше, чем в почве.
В заключение своего выступления Трюффер сказал, что его опыты еще не закончены. Это лишь начало исследования новой области науки, позволяющей уже сейчас констатировать, что существовавшие до сих пор теории о растворимости и нерастворимости мышьяка в почве нельзя считать незыблемыми. А, следовательно, уже сейчас нельзя отрицать возможность проникновения мышьяка в трупы из почвы кладбища Лудёна. Он подчеркнул, что говорит о возможности, которая, как бы мала она ни была, должна учитываться.
После выступления Трюффера прокурор с надеждой посмотрел на Кон-Абреста и Фабра. Его взгляд выражал требование высказаться и разоблачить теорию Трюффера как несостоятельную, подрывающую фундамент обвинения. Но Фабр и Кон-Абрест были опытными токсикологами и понимали, что исключить возможность ошибки нельзя. Они сомневались, были скептически настроены, но, когда суд попросил их высказать свое мнение, оба заявили, что не могут просто так отрицать "тщательность и точность экспериментов и исследований Трюффера". Кон-Абрест предложил подвергнуть вновь возникшую проблему, которая, по всей очевидности, имеет большое значение для токсикологии, тщательному научному исследованию.
31 марта 1954 года процесс над Марией Беснар зашел в тот же тупик, что и в первый раз: сомнения и неуверенность. Учитывая сложившуюся обстановку, адвокат, не теряя ни минуты, обратился к судьям и присяжным. Он ничего не имеет против предложения профессора Кон-Абреста тщательно исследовать возникшую проблему. Но сколько времени это продлится? Опять два года или даже больше? По уже имеющимся данным, такую возможность нельзя исключить. Он апеллирует к совести французской юстиции. Ни один судья, ни один присяжный не может взять на себя ответственность заставить Марию Беснар еще два года провести в тюрьме в ожидании, когда наука придет к единому мнению. Он требует освободить Марию Беснар из тюрьмы, пока не будет доказана ее вина.
Суд совещался больше часа и решил, что новая группа экспертов должна проверить возражения Трюффера и других свидетелей защиты. Мария Беснар была освобождена под залог в 1 200 000 франков до третьего процесса, к которому будет готово новое заключение экспертов.
 

 

Снова мышьяк! Атомное исследование и радиоактивное измерение мышьяка в волосах человека. Лондон, 1911 год -1

Просмотров: 2 060
Арестовывая 4 декабря 1911 года лондонского страхового агента Фредерика Генри Седдона около его дома на Толлингтон-парк, 63, шеф-инспектор Скотланд-ярда Альфред Уорд заявил: "Я арестовываю вас за умышленное отравление мышьяком Элизы Мэри Барроу".
Еще раз, спустя семьдесят лет, на арене нашей истории появился мышьяк. С тех пор как за Марией Лафарг захлопнулись ворота тюрьмы, ни на минуту не затихала борьба с отравлениями мышьяком.
В 1842 году немецкий химик Гуго Райнш из Цвейбрюккена опубликовал новый метод обнаружения мышьяка. Он заключался в следующем: раствор, в котором предполагалось наличие мышьяка, смешивали с соляной кислотой и доводили до кипения. Затем туда помещали медную проволоку. Находящийся в растворе мышьяк оседал на меди в виде серого налета. Когда в 1859 году при подозрительных обстоятельствах скончалась вторая жена английского врача Смэтхерста, Тэйлор подверг анализу методом Райнша рвотную массу пострадавшей и во время предварительного следствия утверждал, что нашел мышьяк. Но еще до начала процесса он был вынужден признать свою ошибку. Согласно правилам, он проверил использованную им соляную кислоту, не содержит ли она мышьяк, но никому, в том числе и Райншу, не пришло в голову, что мышьяк может содержаться также в меди. К своему ужасу, Тэйлор установил, что обнаруженный им мышьяк был занесен в исследуемое вещество вместе с медной проволокой. Двумя десятилетиями позже такую же ошибку допустил Франц Леопольд Зонненшайн, профессор химии в Берлине и автор нашумевшего учебника по судебной химии.
6 мая 1875 года в Бомсте, маленьком городке Пруссии, скончалась молодая жена аптекаря Шпайхерта. Аптекаря подозревали в отравлении жены. Зонненшайн установил "вполне определенные следы мышьяка" и тем самым способствовал смертному приговору для Шпайхерта, который, впрочем, потом заменили пожизненной каторгой. И лишь спустя много лет, когда Зонненшайна уже не было в живых, выяснилось, что на этот раз мышьяк проник в исследуемое вещество вместе с сероводородом, которым пользовались во время исследования. Считалось, что сероводород не совместим с мышьяковистым водородом. Однако в 1879 году немецкий химик Р. Отто доказал, что сероводород может содержать мышьяк, а в 1886 году О. Якобсон показал метод очистки сероводорода от таких примесей.
Сомнения при определении алкалоидов, мучившие ученых десятки лет, появлялись также и при определении металлических ядов. Вновь актуальными стали проблемы, которые пытался разрешить еще Орфила. Может быть, натуральный мышьяк содержится также в организме человека? Не попадает ли он ежедневно в организм человека из тысяч неизвестных источников, "накапливается" в организме и при расследовании причин смерти может привести к ошибочным результатам?
В 1898 году врач по кожным болезням Эдуард Шиф обратил внимание на то, что в волосах человека очень часто встречается мышьяк. Поэтому он рекомендовал при расследовании случаев отравлений иметь в виду и волосы.
Когда на рубеже столетий в Манчестере пострадали от отравления мышьяком почти 6000 человек, специальная королевская британская комиссия установила, что при изготовлении глюкозы, применяемой в пивоварении, в нее проник мышьяк. Комиссия обнаружила еще множество других продуктов, в которых содержался мышьяк: искусственные дрожжи, солод, уксус, мармелад, хлеб и сладости, покрытые веществом, содержащим мышьяк. Она нашла мышьяк в зеленой клеевой краске и в обоях. Такие обои в квартирах вызывали симптомы отравления мышьяком. Комиссия нашла подтверждение тому, что даже незначительные следы мышьяка накапливаются в волосах, к тому же мышьяк поступает в волосы через некоторое время (тогда полагали через три недели) после начала отравления. Сначала его можно было обнаружить у самых корней волос. Так как волосы за месяц отрастали на полтора сантиметра, то и мышьяк в волосах удалялся от кожи головы. Чем дальше от корня в волосах находили мышьяк, тем раньше началось отравление. Если обнаруживали мышьяк только на кончиках волос, это означало, что поступление мышьяка в организм произошло в какое-то время в прошлом. Если в волосах встречалось несколько отдельных отрезков, содержащих мышьяк, это говорило о том, что отравление мышьяком осуществлялось с перерывами.
Все вновь и вновь вставал вопрос о наличии мышьяка в земле кладбищ. Со временем распространилось мнение Орфилы, считавшего, что мышьяк находится в земле в виде мышьяковокислого кальция, который не растворяется ни в дождевой воде, ни от "влажности земли", вследствие чего вряд ли мышьяк может проникнуть в трупы, тем более через доски гроба. Лишь спустя долгое время, когда останки трупа входят в непосредственное соприкосновение с землей, содержащей мышьяк, нельзя исключить возможность проникновения его в эти останки.
Чтобы во всяком случае избежать ошибки, стало правилом при эксгумировании брать пробы земли, расположенной справа, слева, под и над гробом. Если при пробе Марша оказывалось, что в земле, прежде всего над гробом, больше мышьяка, чем в самом трупе, то нельзя было полностью исключить возможность его попадания в труп извне. Если же, напротив, в земле не было мышьяка или было лишь незначительное количество, а в трупе — очень много, то можно утверждать, что имеешь дело с отравлением, и больше того: мышьяк попал в почву из трупа.
Но что значит "много"? Что значит "мало"? Можно ли безошибочно измерить? Не зависит ли измерение от остроты глаз и чувства каждого отдельного химика?
В этом мире, где, казалось, повсюду был мышьяк, все чаще вставал вопрос о создании более точных методов определения этого яда, методов, которые позволили бы установить с точностью до мельчайших долей миллиграмма, какое количество проникшего в организм мышьяка является безвредным; сколько мышьяка содержит кладбищенская земля, похороненный в ней труп или его волосы. За решением вопроса: "какой яд?", следовал вопрос: "сколько?".
 

 

Снова мышьяк! Атомное исследование и радиоактивное измерение мышьяка в волосах человека. Лондон, 1911 год -2

Просмотров: 2 241
Уилсокс не ошибся, ожидая борьбу. С того момента как 4 марта 1912 года на скамье подсудимых в Олд-Бейли появились Седдон и его жена, подозреваемая в соучастии, началось одно из самых ожесточенных судебно-токсикологических сражений, происходивших когда-либо в Лондоне. Защитником Седдона был Эдвард Марчелл Холл, самый опытный в области медицины адвокат того времени. Взяв на себя защиту Седдона, он заметил: "Это самое темное дело из всех, которые мне довелось вести". Против обыкновения он на этот раз не верил в невиновность своего подзащитного. И все же он сражался так, будто защищал невиновного. Уилсокс стал мишенью его умной и целенаправленной тактики.
7 и 8 марта 1912 года начался перекрестный допрос Уилсокса. У Холла были наготове две стрелы. Уилсокс позднее признался, что обе явились для него неожиданностью, а вторая чуть не погубила его. Холл был достаточно умен, чтобы не отрицать подсчеты Уилсокса, но он нашел слабые места, которые Улсокс, как ни странно, проглядел. "Хорошо, — начал Холл, — так, из показаний Уилсокса мы знаем, как он вычислил общее количество мышьяка в теле пострадавшей. Он умножил результаты своих анализов отдельных частиц, притом на довольно большие числа, в почках на 60, в желудке на 200, в мышцах на 2000". Марчелл Холл обратился к Уилсоксу, спрашивая, правильно ли он говорит.
Уилсокс подтвердил.
Марчелл Холл продолжал: "Уилсокс понимает, что малейшая ошибка в определении веса может при умножении стать большой и привести к роковым заблуждениям. Не так ли?"
Уилсокс снова подтвердил.
Ну, продолжал Холл, тогда он хочет поговорить о мышцах. Уилсокс умножил здесь определенное им в шести граммах мышц количество яда на 2000, потому что общий вес трупа Элизы Барроу составлял 60 фунтов. Он применил здесь положение, что вес мышц составляет две пятых общего веса тела.
Да, это так.
Хорошо. Но Уилсокс недоучел здесь кое-что очень важное. Элиза Барроу весила 140 фунтов, теперь она весит 60. Потеря веса вызвана испарением влаги из человеческой ткани. Но мышцы содержат значительно больше влаги, чем другие органы тела.
Уилсокс кивнул: "Правильно".
Значит, они потеряли также больше влаги, чем другие органы. Разве это не нарушит правило, что они составляют две пятых веса тела? Разве умножение на 2000 не приведет его к ошибочному результату?
Уилсоксу ничего не оставалось, как признать свою ошибку. Но это еще не сводило на нет всю проделанную им работу, потому что разница соотношения веса мышц и всего тела была не так уж велика, да и в запасе у него еще оставались неучтенные части тела, содержащие яд. Но это был один из тех моментов в истории токсикологии, когда умные и грамотные адвокаты давали токсикологам незабываемые уроки и тем самым побуждали их к дальнейшей работе на благо прогресса, даже если их целью было лишь вызвать недоверие присяжных к показаниям свидетелей обвинения. Но Марчелл Холл еще не кончил. Он сменил тему. Он повел теперь речь о весовом количестве мышьяка в волосах Элизы Барроу. Холл тщательно изучил отчет манчестерской комиссии от 1906 года. Он помнил все подробности отчета, в то время как Уилсокс не имел их теперь под рукой.
"В той части волос, которая ближе всего к коже головы, вы обнаружили восьмисотую часть миллиграмма мышьяка".
Уилсокс ответил: "Так точно".
"А сколько вы нашли в той части волос, которая больше всего удалена от кожи головы?"
"...приблизительно четверть этого количества!" И тут Холл преподнес результаты манчестерской комиссии. Уилсокс утверждает, что Элиза Барроу умерла от острого отравления мышьяком, то есть от яда, который она получала в последние две недели перед смертью. Как же сочетается диагноз "острое отравление" с выводами комиссии от 1906 года, если даже кончики волос Элизы Барроу содержали мышьяк? Если при отравлении мышьяком нужны были недели для того, чтобы мышьяк появился в корнях волос, и десять месяцев, чтобы он проник в волосы пятнадцатисантиметровой длины, то как он мог за четырнадцать дней оказаться в кончиках волос? Холл поинтересовался, нельзя ли при таких обстоятельствах предположить, что Элиза Барроу приняла мышьяк уже год назад?
Уилсокс онемел от удивления. Затем он пролепетал: "Год назад..." Но, отвечая на вопросы Холла, продолжавшего свой допрос, он думал о возникшем недоразумении и понял, в чем причина ошибки. Волосы Элизы Барроу были в крови и впитали в себя мышьяк.
Сразу же после заседания суда Уилсокс поспешил в госпиталь святой Марии. Там он взял пучок не содержащих мышьяка волос и положил его в жидкость из гроба Элизы Барроу. На следующий день, 11 марта, он проконтролировал содержание мышьяка в волосах. Да, мышьяк впитался в волосы, и только с помощью ацетона удалось избавиться от яда.
Итак, Уилсокс прав. Мышьяк в волосах Элизы Барроу проник извне. Из тела он не мог проникнуть в волосы из-за слишком короткого срока между отравлением и наступлением смерти.
12 марта Уилсокс снова выступил как свидетель обвинения и окончательно отразил атаку Марчелла Холла.
Выступление Седдона в качестве свидетеля по своему делу окончательно разоблачило его холодную и, если речь шла о деньгах, ни перед чем не останавливавшуюся натуру. Суд признал его виновным. 18 апреля 1912 года Седдон был повешен в тюрьме Пентонвиль.
Со времени процесса над Седдоном борьба за создание надежных методов количественного определения яда в подозреваемых субстанциях не прекращалась ни на минуту. После исследований по количественному определению мышьяка начались исследования количественного определения всех известных и вновь открытых ядов.
Любой метод количественного или весового определения элементов и веществ, имевшийся уже или изобретенный в ближайшие пятьдесят лет в химии или физической химии, рано или поздно находил свой путь в токсикологию.
Началось с колориметрии. Она исходила из того, что многие органические и неорганические вещества либо образовывали цветные растворы, либо их можно было, как алкалоиды, превратить в более или менее сильно окрашенные растворы. Интенсивность их окраски зависела от процента красящего вещества. Были изготовлены из известных веществ в различных количествах и с различной концентрацией растворы-образцы. Тон их окраски сравнивали с окраской раствора, концентрация которого не была известна. Такое сравнение (сначала на глаз, затем с помощью аппаратов) позволяло установить концентрацию исследуемого вещества.
 

 

Наука на службе токсикологии. Спектральный анализ. Кристаллы и точки плавления. Структурный анализ рентгеном. Хроматография.

Просмотров: 2 522
Тем временем события, происшедшие на процессе против Буханана, стали известны во всем мире. При всем неуважении к американской науке тех лет эти события послужили решающим толчком к усилиям разрешить окончательно вопрос определения алкалоидов и ликвидировать оставшиеся сомнения. В последние два десятилетия XIX века выяснилось, что большинство сообщений об ошибках, вызванных трупными алкалоидами, нужно отнести за счет нечисто проведенного анализа или поверхностного наблюдения за цветом реакции. К тому же исключается присутствие животных алкалоидов в экстрактах, полученных в результате точного применения метода Стаса. И, наконец, если это даже и случилось, то использование, по меньшей мере шести цветных реакций и в случае необходимости физиологической пробы, абсолютно исключает ошибки.
Важнее, однако, было то, что токсикология сделала уже первые шаги на пути к достижению своей цели в создании абсолютно безупречных методов определения алкалоидов, что приведет во второй четверти XX века к поразительным результатам.
20 октября 1910 года, в один из решающих дней процесса против доктора Криппена, свидетелем выступил доктор Уильям Генри Уилсокс, чтобы дать показания о яде, обнаруженном в останках Коры Криппен. Это имя мы уже встречали в разделе о судебной медицине. Речь шла о гиосцине, одном из трех растительных алкалоидов (атропин, гиосцин, гиосциамин), которые, будучи введенными в глаза кошки, вызывают очевидное расширение зрачков и при так называемом тесте Витали дают фиолетовый цвет. Занимаясь многие недели поисками таинственного яда в останках Коры Криппен, Уилсокс применил сначала давно испытанные реакции. Но, достигнув кульминационного пункта своих показаний, этот человек, которому суждено было в судебной токсикологии сыграть значительно большую роль, чем Стивенсону, стал говорить о вещах, которые по крайней мере в Лондоне были еще совершенно не известны. Он говорил о кристаллизации и о точках плавления алкалоидов.
Уилсокс не был таким "блестящим" свидетелем, как Спилсбери. В преклонные годы он говорил, иронизируя над самим собой, что его успехи перед судом нужно отнести за счет того, что он походил на простака, не будучи им. И теперь эти впервые появившиеся понятия он облек в такие невыразительные фразы, что трудно было оценить, какие перспективы эти открытия будут иметь в будущем.
После опыта с глазами кошки Уилсокс обработал полученные методом Стаса экстракты, содержащие алкалоиды, раствором бромистого калия. Большинство алкалоидов после этого давало осадки и образовывало кристаллы типичной для каждого алкалоида формы, что можно было наблюдать в микроскоп. Атропин и гиосциамин образовывали иглоподобные кристаллы, гиосцин же принимал форму капель.
Таким образом, Уилсоксу удавалось идентифицировать в своих экстрактах яд гиосцин.
Определение яда по кристаллам было первым шагом на новом пути. Правда, уже Стас пытался идентифицировать никотин с помощью кристаллизации и американец Вормлей сообщал о подобных опытах, но только теперь этот метод обратил на себя всеобщее внимание.
Но это не все. Впервые все интересующиеся этим вопросом узнали еще об одном новом методе. Он основан на том, что после кристаллизации при нагревании алкалоиды плавятся. Притом процесс плавления наступает у разных алкалоидов при совершенно разных температурах. Поэтому можно различать яды по точке их плавления.

Так во время перекрестного допроса Уилсокса защитником Криппена Тобином все узнали, что точка плавления обработанного хлоридом золота атропина — 148° С, точка плавления гиосциамина — 160° С и точка плавления гиосцина — 190° С.
Работа последующих пяти десятилетий породила такие методы определения алкалоидов, о которых не могли мечтать не только первые изобретатели цветных реакций, но и преемники Уильяма Генри Уилсокса.
Их возникновение происходило на фоне развития химико-фармацевтической промышленности, начавшегося во второй четверти XX века с того, что путем выделения естественных растительных алкалоидов стали создавать искусственные синтетические продукты, которые походили по своему терапевтическому, а также ядовитому действию на соответствующие растительные алкалоиды или даже превосходили их.
В 1939 году фармакологи Айслеб и Шауманн открыли синтетическое вещество долантин, которое объединяло в себе свойства естественных алкалоидов атропина и морфия. Под названием "демерол", "петидин", "долозал", "меперидин", "пиридозал" совершил свое победное шествие вокруг света долантин, будучи медицинским средством, но в то же время средством случайных, добровольных или намеренных отравлений. Во время второй мировой войны химики Эргарт и Бокмюль обнаружили синтетический продукт поламидон, болеутоляющее действие которого во много раз превосходит морфий. Он также быстро нашел применение во всем мире, как амидон, адалон, долофин, физептон, миадон, гиптальгин, бутальгин, петальгин и др. Но долантин и поламидон — только два из многочисленных синтетических лечебных и ядовитых веществ, которые оказывают действие как алкалоиды и дают реакцию как алкалоиды.
К старым растительным ядам прибавилось множество синтетических алкалоидов. Число их продолжало расти, когда в 1937 году во Франции было выпущено первое искусственное лекарство антигистамин против аллергических заболеваний всех видов — от астмы до экземы. За несколько лет число их перевалило за две тысячи, среди них по крайней мере несколько дюжин являлось лечебными (и потенциально ядовитыми) веществами. Все это были искусственные алкалоиды.
Новые средства вынудили судебных токсикологов принять участие в соревновании между изготовлением ранее не известных ядов к выработкой методов их определения.
Метод Стаса не утратил своего значения. Он был лишь усовершенствован, но при этом требовалась большая чистота экстрактов. Требование это превысило степень, известную во времена Уилсокса. Не потеряли своего значения и цветные реакции. Их число возросло во много раз вместе с ростом числа ядов. В 1955 году имелось уже тридцать различных тестов определения морфия. В области разработки новых цветных реакций работали главным образом англичане, канадцы, американцы, немцы, французы, шведы и китайцы. Это были: Фултон, Томис, Шу Сингчен, Ц. Формило, К. Вэнтли и П. Беснард.
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

Карта сайта.. Статьи