Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
»



 

Результаты исследования

Просмотров: 1 558
Теперь наше исследование кончено. Мы хотели сделать и действительно сделали попытку определения, что такое уголовное правонарушение. Изложим вкратце ее результаты.
Разграничительным признаком преступного в области неправомерного служит отношение между правонарушением и состоянием преступности правонарушителя. Такова житейская точка зрения, постоянная для просвещенных государств нашего времени и обыкновенная для просвещенных народов прошедшего, а также для полуобразованных, варварских и диких настоящего и прошедшего.
Под состоянием преступности мы разумеем особое духовное состояние правонарушителя, особенно недоброкачественное и притом особенно предосудительное, no мнению государства.
Понятие, имеющееся у государства о состоянии преступности, не представляется вечно неизменным повторением одного и того же. Нет, это нечто переменчивое, доступное прогрессу и регрессу, изменяющееся в зависимости от условий народной жизни, от умственного развития, нравственного, религиозного, экономического, социального, государственного и т.д. Между понятиями государств о состоянии преступности всегда есть хоть нечто общее, но часто встречается и разница. Эти понятия многочисленны и не всегда стоят в одинаковом отношении друг к другу. Они составляют длинный ряд, начиная от тождественных и кончая имеющими мало общего и очень много разнящегося. Разница проявляется не только в мелких чертах, но даже и в крупных. Так, одни из нынешних культурных государств признают состояние преступности только у индивидуального человека, или, короче сказать, только личное. Другие же, наравне с цивилизованными государствами прошлого времени, признают в виде общего правила только личное состояние преступности, a в виде исключения находят состояние преступности и у юридического лица. Полуцивилизованное государство признает как личное, так и огулъное состояние преступности, да, кроме того, иногда, в виде исключений, допускает состояние преступности как у юридического лица, так и у животных и духов. Наконец, как государства варваров, так и государства дикарей признают и личное, и огульное состояние преступности, а сверх moго, находят состояние преступности у предметов неорганической природы, растений, животных и духов.
 

 

Понятие об уголовном правонарушении с точки зрения объективного права

Просмотров: 1 429
Определив разграничительный признак преступного с точки зрения объективного права образованных, полуобразованных, варварских и диких народов, воспользуемся найденным и определим с его помощью понятие уголовного правонарушения, или преступления, с точки зрения этого права.
Сделать это нетрудно. Стоит только взять понятие правонарушения и ввести разграничительный признак преступного. В результате получится следующее определение.
Уголовное правонарушение есть неисполнение своей правовой обязанности человеком или союзом людей в действительности, в представившемся житейском случае, но лишь такое, в котором, по мнению правоучредителя, выражается состояние преступности неисполнителя, т.е. особое духовное состояние, особенно недоброкачественное и притом особенно предосудительное, по мнению правоучредителя, или, иначе сказать, государства. Мы уже знаем, что государство есть единственный, в одних случаях достоверно известный, а в других - наиболее вероятный учредитель права. Человек или союз людей учиняет уголовное правонарушение тем, что в представившемся житейском случае не исполняет своей обязанности, и притом не исполняет, по мнению государства, в силу своего внутреннего состояния преступности. A между тем эта обязанность возложена государством посредством учреждения правового порядка, и притом возложена в обеспечение возможности членам государства, а иногда ради них и иностранцам удовлетворять свои потребности в среде человеческого общения.
Мы только что сказали, что, по мнению правоучредителей, уголовное правонарушение учиняется человеком или союзом людей. Но ничего не упомянули ни о предметах неорганической природы, ни о животных, ни о духах, хотя знаем, что и их судят и казнят дикари, варвары и даже иногда полуобразованные народы. Объясним же причину нашего молчания.
 

 

Общее заключение о разграничительном признаке преступного с точки зрения объективного права

Просмотров: 1 441
Наша задача о разграничительном признаке преступного теперь кончена. Мы желали определить в общих чертах, чем отличается уголовное правонарушение от неуголовного, и, по мере возможности, определили это в области положительного права настоящих и прошедших времен.
Если подведем общий итог нашим заключениям и выразим его вкратце, то получим следующее.
Разграничительным признаком преступного в области неправомерного служит отношение между правонарушением и состоянием преступности правонарушителя. Такова действительная житейская точка зрения, постоянная для нынешних культурных правоучредителей и обыкновенная для прочих, нынешних и прежних.
Под состоянием преступности мы разумеем особое духовное состояние правонарушителя, особенно недоброкачественное и притом особенно предосудительное, по мнению правоучредителя.
Понятие правоучредителя о состоянии преступности, т.е. о духовном состоянии правонарушителя, особенно недоброкачественном и особенно предосудительном не представляется вечно неизменным повторением одного и того же. Напротив, это нечто переменчивое, доступное прогрессу и регрессу, изменяющееся в зависимости от условий народной жизни, от умственного развития, нравственного, религиозного, экономического, социального, государственного и т.д. Где один правоучредитель видит состояние преступности, там другой может не видеть ничего преступного. Между понятиями правоучредителей о состоянии преступности всегда есть хоть нечто общее, но часто встречается и разница. Эти понятия многочисленны и не всегда стоят в одинаковом отношении друг к другу. Они составляют длинный ряд, начиная с тождественных и кончая имеющими мало общего и очень много разнящегося. Разница проявляется не только в мелких, но даже и в крупных чертах. Так, одни из просвещенных правоучредителей нашего времени признают состояние преступности только у индивидуального человека, или, короче сказать, признают только личное состояние преступности. Между тем как другие, наравне с просвещенными правоучредителями прошлого времени, признают в виде общего правила личное состояние преступности, а в виде исключения находят состояние преступности и у юридического лица. Полуобразованный правоучредитель признает как личное, так и огульное состояние преступности, да, кроме того, иногда, в виде исключений, предполагает состояние преступности, как у юридического лица, так и у животных и духов. Правоучредители у варварских и диких народов признают как личное, так и огульное состояние преступности, а сверх того находят состояние преступности у предметов неорганической природы, растений, животных и духов.
При всей разнице в своем понимании состояния преступности, при всей многочисленности своих понятий об этом предмете правоучредители держатся одинакового образа действий относительно усвоенных ими понятий. Составив себе понятие о состоянии преступности, правоучредитель руководствуется этой идеей при отграничении уголовного правонарушения от неуголовного. Он считает уголовным то правонарушение, в котором, по его мнению, выражается во внешнем мире внутреннее состояние преступности правонарушителя. Неуголовным же признается такое правонарушение, в котором, по мнению правоучредителя, не воплощается такого состояния. В глазах правоучредителя корень преступности лежит не в деянии, а в деятеле. Преступный характер переходит не с деяния на деятеля, а с деятеля на деяние. He потому я преступник, что совершил преступное убийство; а потому убийство преступно, что я совершил его в силу своего внутреннего состояния преступности. Если бы совершенное мною убийство не было выражением моего внутреннего состояния преступности - в этом убийстве не было бы ничего преступного. Солдат, убивая неприятеля в сражении, не только не учиняет ничего преступного, но совершает правомерное действие. He состояние преступности, a долг службы вызвал это убийство.
Примеров можно привести бесконечное множество.
 

 

Понятия правоучредителей о состоянии преступности правонарушителя

Просмотров: 1 136
Говоря о состоянии преступности и его признании учредителями права, необходимо выяснить, как понимают они это состояние.
Мы только что показали, что учредители права у нынешних цивилизованных народов - постоянно, а у прочих - обыкновенно считают уголовным то правонарушение, в котором, по их мнению, выражается во внешнем мире внутреннее состояние преступности правонарушителя. Вместе с тем мы указали, что состояние преступности есть особое духовное состояние правонарушителя, особенно недоброкачественное и особенно предосудительное, по мнению правоучредителя. Говоря так, мы вовсе не желаем этим сказать, будто правоучредители во все времена, у всех народов, на всех ступенях развития одинаково понимают состояние преступности, будто под понятие духовного состояния, особенно недоброкачественного и особенно предосудительного они всегда подводят лишь одни и те же внутренние состояния правонарушителей. Нет, мы думаем, что понятие правоучредителя о состоянии преступности не представляет ничего вечно неизменного. Напротив, это нечто переменчивое, доступное и прогрессу, и регрессу, изменяющееся в зависимости от условий народной жизни, от умственного развития, нравственного, религиозного, экономического, социального, государственного и т.п. Где древний законодатель видел состояние преступности, там нынешний может не видеть ничего преступного; и обратно. Даже у правоучредителей, стоящих на одной и той же ступени духовного развития, могут быть некоторые различия в понимании. Между понятиями правоучредителей о состоянии преступности всегда есть хотя нечто общее, но зато часто встречается и разница. Они составляют длинный ряд, начиная с тождественных и кончая имеющими мало общего и много разнящегося. Разница же встречается не только в мелких, но даже и в крупных чертах. Уголовное право настоящих и прошедших времен содержит в себе множество неопровержимых доказательств. Приведем примеры.
В числе просвещенных государств нашего времени находятся, между прочим, Франция, Голландия, Италия, штат Нью-Йорк и Россия. В вопросе же о состоянии преступности между ними нет единогласия. Французский, голландский и итальянский законодатели признают, что учинителем уголовного правонарушения может быть только индивидуальный человек, только физическое лицо. Решая так, они признают только личное состояние преступности. Наоборот, нью-йоркский и русский законодатели*(260) признают, в виде общего правила, что учинителем уголовного правонарушения может быть индивидуальный человек, а в виде редкого исключения допускают, что и юридическое лицо бывает иногда способно к преступлению. Поступая так, они признают в виде общего правила личное состояние преступности, а в виде редкого исключения допускают состояние преступности и у юридического лица.
Правоучредители цивилизованных народов прошлого времени признавали в виде общего правила личное состояние преступности, а в виде исключения допускали состояние преступности и у юридического лица. Но распространенность исключения была тогда вообще шире той, которая встречается у просвещенных народов в наше время. Тогда, напр., допускалось исключение даже такими народами, которые вовсе не допускают его в наши дни. Так поступали, напр., французы в начале нынешнего столетия*(261).
Во времена полуобразованности, варварства и дикости правоучредители признают у людей как личное, так и огульное состояние преступности. И чем ниже ступень народного развития, тем меньше признается личное и тем чаще допускается огульное. Причем в эпоху полуобразованности огульное состояние преступности все чаще и чаще начинает приниматься за состояние преступности юридического лица. Принцип личного состояния преступности выступает перед нами в тех случаях, где правоучредитель признает состояние преступности только у индивидуального человека, учинившего или участвовавшего в учинении правонарушения. Принцип же огульного состояния преступности выдвигается в тех случаях, где правоучредитель, явно видя состояние преступности у одного или у каждого из нескольких людей, участвовавших в учинении правонарушения, полагает, что такое состояние имеется поголовно и у каждого из прочих людей, принадлежащих наравне с этими правонарушителями к одному и тому же житейскому союзу, напр., семье, роду, общине, селению, городу, полку и т.д., хотя этот союз и не преследует никаких преступных целей. Нечего и говорить, что признание огульной преступности нелепо, так как оно смешивает невинных с виновными и предполагает преступность не только у виновных, но даже и у невиновных в учинении правонарушения.
Что же вызывает правоучредителя к признанию огульного состояния преступности?
Таких обстоятельств, по нашему мнению, существует четыре: 1) отсутствие ясных, точных, правильных понятий о соучастии в преступлении, попустительстве, укрывательстве, недонесении и преступной неосторожности, 2) частая действительная виновность некоторых членов союза то в подстрекательстве, то в недонесении, то в укрывательстве преступления, учиненного их сочленом или некоторыми из сочленов, 3) несомненное существование солидарности между всеми членами союза в области отношений, не касающихся преступления, и 4) общераспространенная склонность к спешным, недостаточно обоснованным заключениям и обобщениям, постепенно и медленно сокращающаяся с развитием привычки к строгому, точному мышлению.
Признание огульной преступности логически ведет правоучредителя к учреждению огульной уголовной ответственности, известной под именем коллективной или групповой, а в частности - поголовной и процентной. При таком положении вещей, оставляя открытым вопрос об исключениях, следует признать, что в большинстве случаев учреждение групповой уголовной ответственности служит доказательством признания огульной преступности*(262).
Приходя в такому выводу, мы вступаем в полное противоречие с учением почтенного профессора Сергеевского*(263).
"Государство, говорит он*(264), не может допустить, чтоб преступные деяния, в нем совершающиеся, вовсе не наказывались или в большей части случаев не наказывались"... "так как это значило бы лишить авторитета государственные законы и подвергнуть весь государственный строй разложению". "К раскрытию виновных направляет все свои усилия судебно-следственная власть". "Но... она может быть очень сильна и может быть очень слаба: в первом случае она с полною достоверностью откроет всех или громадное большинство преступников; во втором - весьма немногих или с весьма слабыми доказательствами виновности. А между тем в последнем случае "государство требует своего количества жертв, того количества, которое для него необходимо в пределах возможного терпения". И вот для пополнения дефицита учреждается так называемая групповая уголовная ответственность: или поголовная, или процентная. "За неразысканием виновных наказываются невиновные, в том предположении, что среди них находятся виновные"*(265). Наказывается или каждый член группы, или пятый, десятый и т.д. из односельчан деревни, посада и пр.
Таким образом, желание поддержать авторитет государственных законов и предохранить государственный строй от разложения принуждает государство наказывать по крайней мере большую часть из совершающихся в нем уголовных правонарушений. A сознание, что судебно-следственная власть слаба и не способна в большей части преступлений раскрыть виновных, заставляет государство позаботиться, чтоб, за неразысканием виновных, дефицит в годовом бюджете наказуемых пополнялся из числа невинных. Результатом этой заботливости и является учреждение групповой ответственности, узаконивающее наказуемость невинных членов группы взамен неразысканных виновных. На таких основаниях, по мнению почтенного профессора Сергеевского, возник институт групповой ответственности, существует в настоящее время и будет существовать в будущем, пока сохранятся основания к его существованию. А эти основания, по прежнему мнению уважаемого профессора*(266), таковы, что институт групповой ответственности "получает достаточное оправдание и для наших дней, и для права грядущих эпох, насколько сохраняются и сохранятся условия, его вызвавшие первоначально". Следует заметить, что в своем позднейшем произведении, в учебнике "Русское уголовное право", почтеннейший профессор уже не находит возможным рекомендовать этот институт просвещенным народам ни для нашего времени, ни для будущего.
Нечего и говорить, что взгляд почтенного профессора на происхождение групповой ответственности отличается замечательной оригинальностью. Но нельзя не сознаться, что этот взгляд страдает вообще глубокой неправильностью. He желание обеспечить пополнение дефицита в бюджете наказуемых вынудило государство к узаконению уголовной ответственности невинных членов группы за неразысканных виновных. Подобное желание, при самых элементарных соображениях рассудка, повело бы не к учреждению групповой ответственности, ограничивающейся лишь членами данной группы, а к учреждению всенародной, падающей безо всяких различий на каждого обывателя. Государство не стало бы постановлять: "за неразысканием виновного наказывай невинных членов той группы, в которой он находится", как думает почтенный профессор, а постановило бы: "за неразысканием виновного возьми первого встречного и накажи". Что может быть проще и надежнее этого способа для пополнения дефицита в бюджете наказуемых. Неужели до него не додумались наши предки, а дошли прямо до более сложного и менее быстрого, дошли до групповой ответственности? Нельзя так думать. Эта мысль слишком невероятна. Нет, в большинстве случаев государство установило групповую ответственность потому, что вполне добросовестно, хотя и ошибочно, считало виновными тех членов группы, которых мы с почтенным профессором считаем невинными. А признавая их виновными, государство не могло не установить групповой ответственности, так как иначе оно сознательно стало бы покровительствовать преступлению и тем самым сознательно стало бы подрывать авторитет государственных законов и подвергать государственный строй разложению. Последний же образ действий давно уже признан и справедливо признается крайне вредным для государства. А потому, не принимая в расчет ни одного исключения, но имея в виду только большинство случаев, должно сказать следующее: пока и насколько продолжалось, продолжается и будет продолжаться со стороны государства ошибочное зачисление невинных членов группы в число виновных, до тех пор и настолько продолжалось, продолжается и будет продолжаться узаконение групповой ответственности.
 

 

Проверка нового разграничительного признака на объективном праве полуобразованных, варварских и диких народов и ее благоприятный результат

Просмотров: 1 568
От цивилизованного мира переходим к полуобразованным, варварским и диким государственным народам настоящего и прошедшего времени. Есть веские доказательства, что правоучредители этих народов, отличая уголовное правонарушение от неуголовного, обыкновенно ставят разграничительным признаком отношение между правонарушением и состояниемпреступности правонарушителя.
Такими доказательствами снабжают нас как система наказаний, так и система обложения преступлений наказаниями у этих народов. Убедиться весьма нетрудно, стоит только обратить внимание на многочисленные наказания преступников лишением жизни, изувечивающие кары и повышенную наказуемость рецидива.
Наказание преступника лишением жизни*(238). Отнятие жизни у преступника принадлежит к числу древнейших наказаний, освященных авторитетом права. В государственном быту дикарей эта тяжкая кара расточается весьма щедро. Она правомерно производится двояким порядком: 1) путем кровавой мести и 2) путем государственной казни. Пальма первенства принадлежит мести. С удивительным упорством, наслаждением и беспощадностью добивается мститель убить преступника или хотя кого-нибудь из невинных родичей последнего, если над виновным не удается произвести кровавой расправы. Мстителем выступает сам потерпевший. Он мстит в одиночку или с помощью родичей. В случае смерти, увечья или дряхлости, лишающих возможности самоотмщения, мстят родичи потерпевшего. Кровавая месть совершается главным образом в отплату за убийство*(239), а также за тяжкие телесные повреждения и даже иногда за похищение женщин и прелюбодеяние.
Нет ни малейшего сомнения, что кровавая месть и государственная смертная казнь, выступая по правилу отпором преступлению, были только практическими средствами к осуществлению целей, вызванных потребностями жизни. Каковы же были эти цели? Для чего же требовалось отнимать жизнь у преступника?
Прежде всего выступала цель возмездия. Сердце, раздраженное страданием от преступления, жаждало страдания для преступника, требовало кровавой расплаты злом на зло. В свирепой мстительности дикарей нет ничего удивительного. Во-первых, месть свойственна и животным, а во-вторых, чем ниже сердцем человек, тем больше преклоняется он пред языческой богиней возмездия.
Вслед за возмездием выходила вперед и другая цель - устрашение исполнением тяжкого наказания. He желая подвергаться новым страданиям от новых преступлений и замечая в людях общее стремление оберегать себя от неприятностей, стали требовать причинения тяжких страданий преступнику в ответ на злодеяние, чтобы наглядным примером страшных последствий удержать людей впредь от преступления. Смерть страшна, и ее сделали наказанием, тем охотнее, что в ее пользу горячо ратовала грозная деспотичная вражда мести.
Рядом с устрашением выдвинулась еще новая цель на гибель преступникам. Эта цель - пресечение физического доступа преступнику к учинению нового уголовного правонарушения. Смерть - самое верное пресекающее средство. Это ясно как день. И вот новый голос настойчиво и громко заговорил дикарю в пользу отнятия жизни у тех преступников, со стороны которых боялись рецидива. Для примера приведу интересный рассказ неисчерпаемого профессора Летурно*(240) об австралийцах. "Австралиец не верит в естественность смерти. В его глазах каждая смерть - результат убийства. По его мнению, человек был бы бессмертен, если бы враги его не совершали над ним видимых насилий, a колдуны - невидимых. При таких понятиях, чувствуя или считая себя серьезно больным, человек старается сам причинить смерть предполагаемому виновнику зла, будучи твердо убежден, что это - верное средство избежать опасности: умерло животное, умер и яд".
Но если признается нужным принимать меры к пресечению физической возможности рецидива, значит, в преступнике предполагается некоторое внутреннее длящееся состояние преступности, выразившееся в учиненном преступлении и способное вызывать новые. Что и требовалось доказать.
Достигнув этого вывода, мы не имеем ни малейшей надобности продолжать исследование целей кровавой расправы дикарей с преступниками, а потому оставим этот вопрос и пойдем далее.
Кровавая месть так глубоко волнует внутреннюю жизнь граждан, так опустошает ряды воинов, драгоценных для защиты отечества, что государственные власти вмешиваются в дело. С постоянно возрастающей энергией борются они против мести и настойчиво выставляют вместо нее иные средства к удовлетворению потерпевших. Рекомендуется испрошение прощения преступником и его родичами у потерпевшего и его родичей и, в особенности, имущественные выкупы. Эта замена выгодна роду, подвергающемуся кровавой мести, и он становится на сторону представителей государственной власти. Такая замена хотя и не всегда уравновешивает сладость кровавой мести в глазах мстителей, но тем не менее и для мстителей имеет свои выгоды. Им дорого обходится месть. А между тем предлагаемое взамен удовлетворяет их самолюбию и сильно облегчает тягости жизни. Жить без имущества невозможно, добывать же его в эпоху дикости трудно. Благодаря этим и другим обстоятельствам круг правомерного применения кровавой мести постепенно все более и более сокращается, а вместе с ним понемногу сокращается и распространенность наказательного лишения жизни. Взамен казней, осуществляемых путем кровавой мести, постепенно вырабатывается система имущественных наказаний, известная под именем системы выкупов или композиций. С воцарением последней эпоха дикости сменяется эпохой варварства.
При господстве системы выкупов имущественные кары занимают главное место в лестнице наказаний, но никак не единственное. Рядом с имущественными наказаниями имеют место и направленные на саму физическую личность наказуемого, только объем применения последних гораздо ограниченнее. В числе их находится и наказание лишением жизни. Оно правомерно изводится двояким порядком: 1) путем кровавой мести и 2) путем государственной казни. Круг правомерного применения первой и здесь продолжает постепенно сокращаться, распространенность же последней, напротив, начинает все более и более увеличиваться.
Этот рост обусловливается многими обстоятельствами. Постепенное увеличение государственной солидарности в народонаселении, упрочение и усиление государственной власти, увеличение умственного развития, легко заметное, вредное влияние тяжких уголовных правонарушений на государственное благосостояние, необходимости постоянной, энергической борьбы против этих правонарушений как в интересах частного, так в интересах государственного благосостояния, усилившееся разложение и родовой, и общинной собственности в пользу семейной и даже личной, сильное увеличение неравномерности в распределении имущественных благ среди народонаселения, недостаточность отпора преступлению со стороны частных лиц и бессилие системы композиций к обузданию преступников медленно, зато твердо принялись прокладывать путь новым идеям. Постепенно стало выясняться в сознании и переходить в убеждение, что тяжкое уголовное правонарушение есть зло не только для потерпевшего и его близких, но и для всего государства; что государство должно взять в свои руки преследование и наказание тяжких преступников, не обращая внимания на волю потерпевших, и что имущественные наказания должны быть заменены для тяжких преступников иными, более надежно обеспечивающими общество от преступления. Приобретая все больше и больше веса в глазах современников, эти идеи стали понемногу переходить в дело и подрывать систему композиций.
Переворот начался в области уголовных правонарушений, тяжких, по мнению современников, и, как это ни странно, начался, по-видимому, большей частью с реформы наказаний за воровство, иногда за разбой, а отсюда стал понемногу распространяться и на другие преступления. Имущественные наказания стали отменяться, а на их место стали учреждаться другие, более удовлетворительные, по мнению современников. Таковы были: изгнание без отобрания или с отобранием имущества в пользу государственных властей и частных лиц, продажа в рабство за пределы отечества, изувечение рук, ног - отожжением, отмораживанием, отгноением, отсечением - и смертная казнь. Один народ ввел изгнание, другой предпочел продажу в рабство, третий избрал отсечение руки, четвертый - отгноение руки, пятый - смертную казнь, шестой - для одних случаев изувечение, для других - смертную казнь и т.д. Наказания, введенные взамен имущественных, были разнообразны, но все они имели одну и ту же общую характеристическую черту. В каждом из них непременно содержался элемент, поражающий самое физическую личность наказуемого, причем в некоторых этот личный элемент сочетался с имущественным.
Почин был сделан, и пошла переделка системы композиций на систему государственных наказаний, поражающих физическую личность преступника. От реформы наказаний за воровство и разбой перешли к реформе кар за некоторые из прочих тяжких преступлений, напр., за поджог, за убийство и пр. А во время дальнейшей реформы не только взамен отменяемой системы денежных выкупов, но даже и взамен нововведенных более мягких наказаний, поражающих физическую личность преступника, стали все более и более учреждать изувечивающие наказания, а в особенности смертную казнь.
Причина понятна. Хотя варвар и гораздо богаче дикаря личными и имущественными силами, тем не менее силы варварского народа далеко не достаточны для полного удовлетворения всех его настоятельных общественных и частных потребностей*(241). В частности же, на удовлетворение общественной потребности наказания преступников приходится лишь сравнительно небольшое количество народных имущественных средств и труда. Варвар мягче сердцем, чем дикарь; но зато еще во многих отношениях жесток, груб, мало чуток к собственным, а тем более к чужим страданиям. Чувство мести еще сильно клокочет в его груди. Умственное развитие значительно, но дальновидности, глубины и широты мышления еще нет. Мысль отлично комбинирует простые, легкопонятные, легкодоступные средства и цели, но оказывается несостоятельной, как только дело касается сложных соображений, требующих дальновидной предусмотрительности, отчетливости и силы мышления. Понятия о целях наказания, унаследованные от времен дикости: идея возмездия, идея устрашения исполнением тяжкого наказания, идея пресечения физической возможности рецидива не только не испарились, но еще более укоренились во времена варварства, как благодаря долговременной привычке к ним человека, так и благодаря существенному соответствию их с условиями жизни и духовным развитием варвара. Реформируя систему наказаний при этих обстоятельствах, всего естественнее было направить реформу в пользу таких наказаний, которые были легкоосуществимы, дешевы и вполне удовлетворяли требованиям возмездия, устрашения исполнением и пресечения физической возможности рецидива. А таковы были изувечивающие наказания и в особенности смертная казнь.
 

 

Проверка нового разграничительного признака на объективном праве культурных народов прошедшего времени, и ее благоприятный результат

Просмотров: 1 105
У народов государственного образа жизни, как просвещенных прошедшего времени*(231), так и полуобразованных, варварских и даже диких настоящего и прошедшего, правоучредители, отличая уголовное правонарушение от неуголовного, обыкновенно считают разграничительным признаком отношение между правонарушением и состоянием преступности правонарушителя. Они обыкновенно признают уголовным то правонарушение, в котором, по их мнению, проявляется во внешнем мире состояние преступности правонарушителя. Наоборот, они обыкновенно считают неуголовным то, в котором, по их мнению, не воплощается состояния преступности.
Два обстоятельства служат вескими доказательствами этого относительно просвещенных правоучредителей прошлого времени.
Во-первых, цивилизованное право прошлого времени не знает преступности правонарушения без преступности правонарушителя. Признавая, что данное лицо по какой-нибудь причине, напр., по малолетству, безумию или сумасшествию, безусловно, не способно быть преступником, просвещенные правоучредители не признают преступным никакого правонарушения, учиненного этим лицом*(232).
Во-вторых, просвещенное право прошлого времени, как в системе наказаний, так и в системе обложения ими преступлений, содержит веские доказательства, что учредители его, признавая правонарушителя преступным, видят в нем длящееся состояние преступности, а внешним выражением и вместе с тем доказательством этого состояния считают то самое правонарушение, за учинение которого он признан преступником. В самом деле, учреждая наказания для преступников, правоучредители устанавливают очень много таких, которые более или менее приспособлены пресекать наказуемым физический доступ к учинению новых уголовных правонарушений. Таковы - постепенно сокращающаяся смертная казнь, изгнание, ссылка без каторги и обыкновенно ссылка с каторгой, долгосрочное наказательное заключение, медленно, понемногу снабжаемое способностью к исправлению наказуемых, широко распространяющееся взамен отменяемых и сокращаемых смертных казней и телесных наказаний, полицейский надзор, лишение прав на некоторые занятия*(233) и т. д.
 

 

Предварительные объяснения перед проверкой нового разграничительного признака на объективном праве прочих народов

Просмотров: 1 271
Мы только что определили, каков разграничительный признак преступного в глазах современного нам культурного правоучредителя. Воспользуемся этим выводом и пойдем дальше. Посмотрим, не держатся ли такого же разграничительного признака и прочие учредители права: нынешние и прежние, просвещенные, полуобразованные, варварские и даже дикие, отличающие уголовное правонарушение от неуголовного*(224).
Если обратимся к нынешним просвещенным народам и станем следить за ними вглубь истории до тех пор, пока у них продолжается государственный быт: если перейдем затем к нынешним и некоторым вымершим полуобразованным, а также варварским и даже диким народам государственного быта, и в обоих случаях подвергнем наблюдению подразделение правонарушений на уголовные, гражданские, военные, финансовые, дисциплинарные и т.д., словом - подвергнем наблюдению подразделение правонарушений на виды, то сейчас же увидим замечательные явления.
В самом деле с понижением ступеней народного развития подразделение правонарушений на виды, хотя и неравномерно, однако все более и более уменьшается. При менее высокой ступени правонарушения никогда не имеют больше видов, чем при более высокой, но имеют их или столько же, или меньше.
Далее, при всех ступенях народного развития, отличающихся подразделением правонарушений на виды, в числе имеющихся видов всегда находится тот, к которому принадлежат уголовные правонарушения. Где есть правонарушения разного вида, там всегда есть и уголовные. Если, при низкой ступени народного развития, все правонарушения в государстве подразделяются лишь на два вида, то представителями одного являются уголовные, а представителями другого - гражданские.
Наконец, в самые глубокие, в самые ранние времена государственной жизни диких народов, по всей вероятности, нет никакого подразделения правонарушений на виды. Напротив, вероятнее всего думать, что тут все правонарушения принадлежат к одному и тому же виду: все они - уголовные. Доказательством их уголовного характера служит то, что все они, по действовавшему в ту эпоху праву, обложены наказаниями. Последние осуществляются исполнителями то по доброй воле, то по обязанности: большей частью - путем саморасправы (кровавая или иная частная месть насилием), а иногда - путем государственной расправы (смертная или иная государственная казнь). О дисциплинарных же правонарушениях здесь не может быть и речи. Они недоступны только что слагающемуся грубому государственному быту дикаря. Они являются впервые лишь во времена более сложной, более развитой государственной жизни.
 

 

Несостоятельность остальных учений об отграничении преступного

Просмотров: 1 328
Определив разграничительный признак преступного в глазах цивилизованного правоучредителя наших времен, мы не имеем ни малейшей надобности разбирать далее мнения ученых о разнице между преступным и непреступным в области правонарушительного. Это было бы даже и неинтересно.
 

 

Проверка нового разграничительного признака на объективном праве культурных народов нашего времени и ее благоприятный результат

Просмотров: 1 538
Установив теорию состояния преступности, попробуем проверить эту доктрину на деле. Мы желаем знать, чем руководствуется цивилизованный учредитель права, решая вопрос, признать или не признать правонарушение уголовным. Посмотрим же, не руководствуется ли он духовным состоянием правонарушителя, выражающимся в правонарушении. Посмотрим, не признает ли правоучредитель преступность посягательства там, где он находит, что в рассматриваемом правонарушении воплощается состояние преступности правонарушителя, и обратно.
Поставив вопросы, займемся их решением.
В цивилизованном праве нашего времени нет ни одного случая, где бы учредители права, признавая правонарушителя не способным быть преступником, в то же время признавали преступным учиненное им правонарушение. Просвещенное право не знает преступности правонарушения без преступности правонарушителя. Нет преступника - нет и уголовного правонарушения, хотя неуголовное и может быть в наличности. Напр., культурное право признает, что идиот не способен быть преступником; а потому чего бы он ни натворил, ничто не считается уголовным правонарушением. Но если этот субъект неправомерно причинит имущественный вред, напр., гоняя воробьев, ударит камнем в мое окно и разобьет стекла, он тем самым учинит гражданское правонарушение. Эти данные ясно указывают, что просвещенный правоучредитель признает правонарушение неуголовным в том случае, где находит, что оно вовсе не воплощает в себе никакого преступного состояния со стороны правонарушителя. Далее, действующее право каждого цивилизованного народа признает преступниками очень многих из правонарушителей. Признанных преступников оно предписывает подвергать наказаниям, при наличности известных условий. В числе же наказаний оно устанавливает, между прочим: 1) такие, которые приспособлены более или менее исправлять наказуемых*(216), 2) такие, которые приспособлены более или менее пресекать наказуемым физический доступ к учинению новых уголовных правонарушений*(217), и 3) такие, которые приспособлены и к исправлению, и к пресечению*(218). Существование этих наказаний служит неоспоримым доказательством, что цивилизованные учредители права, признавая правонарушителя преступным, видят в нем длящееся состояние преступности, a внешним выражением и вместе с тем доказательством этого состояния считают то самое правонарушение, за учинение которого он признан преступником.
To же самое доказывает нам, по прекрасному объяснению профессора Фойницкого, как повышение наказания за рецидив, так и повышение, но не сложение наказаний за совокупность преступлений. "Теория преступного деяния, говорит почтенный профессор*(219), была не в силах объяснить повышение наказуемости при рецидиве. С ее точки зрения каждое преступное деяние составляет определенную величину, и если одно деяние было уже погашено наказанием, то оно не может оказывать никакого влияния на наказуемость другого последующего деяния; равным образом при совокупности преступлений следовало бы, придерживаясь строго руководящих положений этой теории, держаться принципа сложения наказаний; давая иные ответы, представители этой теории оказывались непоследовательными. Такие ответы понятны и логичны лишь в случае, когда за исходную точку мы примем всю человеческую личность в ее индивидуальном психическом состоянии. Последнее далеко не одинаково у преступника случайного и преступника закоренелого, и потому-то факт повторения как один из признаков закоренелости получает огромное значение для оценки виновности и определения наказуемости. Равным образом, встречаясь с человеком, учинившим несколько нарушений уголовного закона, мы имеем собственно не несколько вин, подлежащих наказанию, а все же одну только вину, и факт многократности есть лишь один из признаков ее интенсивности; с этой точки зрения совершенно понятна непригодность здесь принципа сложения наказаний. Один виновник -одна вина, одно и наказание. Известно, что именно к этим ответам пришли наука и законодательства, к явному ущербу для цельности и последовательности теории преступного деяния.
Таким образом, веские доказательства удостоверяют, что цивилизованный правоучредитель признает правонарушение уголовным в том случае, где находит, что в этом правонарушении воплощается состояние преступности правонарушителя. Далее, в просвещенном праве не встречается ни одного случая, где бы правоучредители заведомо, безо всякого заблуждения, признавали уголовным такое правонарушение, в котором не выражается, по их мнению, никакого состояния преступности со стороны правонарушителя*(220). Правда, бывают ошибки. Случается иногда, что законодатель, благодаря дурному изложению какой-нибудь статьи своего уголовного закона, признает преступным такое правонарушение, в котором, по собственному мнению того же законодателя, нисколько не воплощается никакого состояния преступности. Тем не менее эти ошибки вовсе не подрывают нашей общей характеристики. Ошибки в применении принципа нисколько не отрицают существования принципа.
 

 

Теория состояния преступности и выставленный этой доктриной новый разграничительный признак преступного

Просмотров: 1 414
Теория личного состояния преступности не отличается, как известно*(214), способностью указать разграничительный признак преступного, принятый в цивилизованном праве нашего времени. Явным препятствием служит то обстоятельство, что эта доктрина хотя и соответствует обширной области применения разумных общих правил, но явно противоречит узкому кругу действия отсталых исключений, еще сохранившихся в положительном праве многих из цивилизованных народов*(215). Таким образом, желая иметь теорию, способную обнять объективное право каждого культурного народа как в области общих правил, так и в области исключений, мы должны изменить доктрину личного преступного состояния, расширив ее сообразно исключениям.
Произведя соответствующие изменения, хотя и не перечисляя их во избежание излишних повторений, мы получили новую теорию следующего содержания.
 

 

Теория личного состояния преступности: доктрина Фойницкого и наше видоизменение ее

Просмотров: 1 619
Исследуя разграничительный признак преступного, нельзя не обратить внимания на доктрину почтенного профессора Фойницкого о личном состоянии преступности.
Это учение явилось на свет не сразу в законченном виде, но вырабатывалось в течение долгого времени и с каждым новым появлением в печати выступало с новыми изменениями.
Первоначально почтенный профессор высказал свою доктрину весьма кратко. Он далеко не выяснил ее, но лишь наметил некоторые из ее существенных черт. Он указал, что право наказания имеет своим предметом не преступление, но личное состояние преступности, что преступление есть внешнее выражение этого состояния, а что под личным состоянием преступности разумеется физико-психическое состояние человека*(169).
Это учение первоначально было провозглашено, по словам его автора*(170), в первой половине семидесятых годов. По словам же Гурвича, оно было высказано Фойницким впервые в 1873 году, во вступительной лекции в Петербургском университете*(171) и в том же году было напечатано*(172). Таким образом, оно появилось как раз в средине того шестилетия (1871-1876), в течение которого Ломброзо впервые печатал по частям свое исследование о преступном человеке (L'uomo delinquente) в Atti dell'Istituto Lombardo*(173), и здесь впервые печатно проповедовал свою доктрину о существовании прирожденного состояния преступности. Знал ли Фойницкий эту доктрину, когда вырабатывал свое учение о личном состоянии преступности, или теория Фойницкого сложилась безо всякого влияния со стороны Ломброзо, это - вопрос открытый*(174). Что же касается доктрины Листа о факторах или условиях преступления и средствах борьбы с ними*(175), то она впервые была напечатана только в 1881-м году*(176), а следовательно, долго спустя после появления теории Фойницкого.
В последнее время почтенный профессор Фойницкий вновь изложил свою теорию в двух недавних сочинениях*(177). По ним мы и передадим вкратце ее содержание.
"Причины или условия преступной деятельности*(178), говорит профессор Фойницкий в своем "Учении о наказании"*(179).
Космическими условиями преступлений служат: почва, климат, раса, предметы питания, пол, возраст, физическое состояние организма*(180). Как прирожденная, так и приобретенная порочная организация*(181), погружающая человека в состояние невменяемости*(182), не принадлежит к числу причин преступления, так как обладатель такой организации, находясь благодаря ей в состоянии невменяемости, не имеет никакой возможности учинить преступление*(183).
Общественными условиями преступлений выступают: войны, революции, система правления, величина налогов, состояние путей сообщения, торговли, промыслов, цены на съестные припасы и пр.*(184).
"Преступления, продолжает профессор, определяются, сверх того, условиями личными, лежащими в особом складе волевой деятельности человека. Одни и те же причины на разных людей действуют неодинаково; для того чтобы не ошибиться в них, необходимо принять во внимание волевую способность человека, которая не дает места понятию механической причинности. Опытная разработка этого вопроса еще ждет своих деятелей; но уже в данных, которые наукой обнаружены, можно найти наглядные доказательства существования личных влияний, преступную деятельность определяющих. Так:
а) из исследований о влиянии цены съестных припасов на преступность видно, что повышение цен вызывает повышение цифр корыстных имущественных преступлений не сразу, a по истечении некоторого промежутка времени; причиною, задерживающею повышение на этот промежуток времени, не может быть никакая иная, как именно волевая деятельность человека, его способность к выбору, его внутренний отпор неблагоприятным внешним влияниям, ослабевающий по мере напряжения последних;
б) цифры личных преступлений управляются законом жарких месяцев; по мере приближения лета они увеличиваются, падая к зиме. Но чем преступление тяжелее, чем более оно предполагает самоопределения, тем на более поздний месяц приходится его максимум; и здесь силою, задерживающею влияние времен года, является личная энергия, волевая способность;
в) по данным англо-уэльской статистики, влияние времен года на покушения гораздо резче и сильнее, чем на совершения. Объясняется это тем, что покушение, т.е. неудавшееся преступление, обдумывается менее, волевая способность принимает в нем меньшее участие, чем в совершении*(185).
Преступная деятельность, говорит несколько далее профессор Фойницкий*(186), "определяется частью особым состоянием волевой способности деятеля, частью привычками, его характер сложившими и влияющими на волевую способность.
Особое состояние волевой способности зависит: "а) от влияния на нее страстей"... "б) от недостатка волевой энергии, апатичного состояния волевой способности"... и "в) от ложных данных, лежащих в основе волевой деятельности. Данные эти по природе своей могут относиться к области морали, правовоззрений и т. п."
"Личные условия преступлений, рассматриваемые в их совокупности, образуют известное состояние личности. Его мы называем состоянием преступности"*(187).
"Если бы преступления определялись исключительно условиями космическими и общественными, продолжает Фойницкий*(188), то для борьбы с ними наказанию вовсе не было бы места, в нем не было бы и никакой надобности. Вся государственная деятельность, направленная к ограждению общества от преступлений, сводилась бы исключительно и всецело к борьбе с космическими и общественными причинами его". "Но одними этими мерами борьбы с преступностью ограничиться невозможно, так как преступления определяются, сверх того, условиями личными"*(189). "Эти-то личные условия, определяющие преступления, и создают необходимость такой меры борьбы с ними, которая имела бы личный характер, т.е. наказания. Наказание, поэтому, есть государственная мера борьбы с личными условиями преступлений"*(190). "Личные условия преступлений, рассматриваемые в их совокупности, образуют известное состояние личности, его мы называем состоянием преступности, которое и есть предмет наказания. Наказывать - значит бороться с состоянием преступности. Эта борьба в свою очередь должна носить личный характер, сообразно с природой причины, которая вызывает ее к жизни"*(191). "Упуская из виду субъективную сторону преступного деяния, наказание становится злом необъяснимым, никаких устоев не имеющим. Hе сдержанное объективными условиями, оно превращается в меру произвола"*(192).
"Предмет государственной карательной власти, заявляет почтенный профессор Фойницкий в своем последнем произведении*(193), есть не деяние, а деятель, сам человек в его психическом состоянии преступности, подпадающий карательным мерам настолько, насколько состояние это выразилось в определенных внешних проявлениях". "Конечно, психическое состояние преступности как предмет карательной власти должно выразиться вовне, и это внешнее его выражение и есть преступное деяние. Но последнее даже мысленно не может быть отдельно от личного психического состояния, составляя лишь внешнее выражение его, а не отдельно стоящую от него объективную величину. В одно деяние не могут вложиться несколько личных состояний, и каждое деяние есть проявление личного состояния только одного лица. Преступное деяние - не предмет наказания, а только внешнее, хотя и крайне важное, условие применения наказания. Им установляется предел государственного вмешательства в сферу личности. С мыслей пошлин не берут cogitationis poenam nemo patitur, и от степени интенсивности и экстенсивности этого признака, от напряжения и объема внешнего воплощения, мы заключаем о степени интенсивности и экстенсивности личного состояния преступности". "Очевидно, выражение "преступность", объясняет профессор Фойницкий*(194), здесь употребляется применительно к внутреннему состоянию физической личности, а не для означения состояния общества или определенной общественной среды. Личное состояние преступности есть располагаемая человеком сумма положительных и отрицательных душевных способностей (волевых и сознавательных), заключающих в себе внутреннюю возможность преступной деятельности. Наказуемым оно становится не раньше воплощения вовне".
 

 

Уголовно-антропологическая доктрина, или теория прирожденного состояния преступности

Просмотров: 1 447
Говоря о разграничительном признаке преступного, нельзя обойти молчанием уголовную антропологию (l'antropologia criminale, l'antropologic crimiuelle). Этим именем называется учение о преступном человеке (l'uomo delinquente). Отцом этой доктрины является известный итальянский профессор Цезарь Ломброзо. Он впервые выступает с нею в начале семидесятых годов*(145) и поддерживает ее с некоторыми изменениями до сих пор. Несмотря на свое недавнее происхождение, эта доктрина имеет множество приверженцев*(146). А между ними немало разногласия не только в частностях, но даже и в некоторых существенных пунктах.
Оставляя в стороне все подробности, мы изложим вкратце лишь сущность учения уголовно-антропологической школы нашего времени.
Нынешняя уголовная антропология решительно утверждает, что среди человеческого рода (genus-homo) существует особый физический или духовно-физический вид, тип с несколькими разновидностями. Это - прирожденные преступники (homo delinquens, delinquente nato) с их подразделениями на убийц, воров, изнасилователей и т. д. Как гончая собака родится со специальною способностью гонять зверя и при первом удобном случае примется за гоньбу, точно так же некоторые люди, по словам новой школы, родятся со специальною способностью учинять преступления и при первом удобном случае примутся за преступную деятельность. Прирожденный преступник, по учению этой школы, имеет отличительные признаки: 1) физические и 2) духовные. Первыми служат анатомические особенности в строении скелета, черепа, лица, тела. Вторыми выступают особенности в чувствах, в мышлении, в свойствах характера, в языке и т. д. Для поступления в разряд прирожденных преступников достаточно иметь указанные знаки отличия. Быть в состоянии вменяемости не требуется, по крайней мере с точки зрения истых, последовательных приверженцев нынешней уголовной антропологии. Они находят прирожденных преступников даже в кругу лиц, находящихся в состоянии невменяемости, сумасшедших, идиотов, безо всякого различия. Учинить преступление в действительности также не требуется, по крайней мере с точки зрения последовательных представителей школы. Если у данного лица есть отличительные признаки прирожденного преступника, их достаточно для зачисления этой личности в разряд людей, подлежащих "элиминации". А под именем "элиминация" у последовательных приверженцев новой школы, не боящихся общественного мнения, как, напр., у Гарофало*(147), разумеется более или менее полное изъятие человека из обращения путем смертной казни, пожизненной или весьма долговременной ссылки, пожизненного или весьма долговременного заключения. Даже намекается на кастрацию преступников в ограждение общества от их прирожденно-преступного потомства. Что же касается до непоследовательных, робких приверженцев новой школы, то они, решительно высказываясь за правильность ее принципа, употребляют всевозможные усилия, чтобы всеми правдами и неправдами ускользают от строго логичного провозглашения и проведения его последствий.
Нынешняя уголовная антропология во многих отношениях вполне несостоятельна с логической точки зрения. Я не стану перечислять всех недостатков, но укажу лишь некоторые из наиболее важных.
Первый. Человеческий род состоит из нескольких различных этнографических групп с их подразделениями, каковы, напр., негры, монголы, краснокожие индийцы, арийская раса и т. д. Это - факт неоспоримый, очевидный. Он давно обратил на себя внимание ученого мира. Явились исследования. Окончательные результаты их разделили ученых на три лагеря.
К первому, укрепленному наиболее вескими доказательствами, принадлежат*(148): Линней, Кювье, Блуменбах, Притчард, Иоган Мюллер, Александр Гумбольдт, Ламарк, Дарвин, Ляйэль, Катрфаж, Бэр, Вирхов, Кольман, Ранке, Петри и др. Они признают, что человеческий род не разделяется на виды, но содержит в себе только один вид, а этот вид распадается на несколько человеческих пород, более или менее отличающихся друг от друга своим физическим строением. Все эти различные породы, по учению Ламарка, Дарвина, Ляйэля, Картфажа, Гумбольдта и многих других, постепенно развились из одного общего корня и постепенно приобрели свои физические особенности под долговременным влиянием разницы в условиях жизни, под влиянием наследственности и т. д.
Во втором лагере, менее прочном по вескости доказательств, стоит американский ученый Агассиц*(149) Он полагает, что человеческий род содержит в себе только один вид, а этот вид заключает в себе несколько различных человеческих пород, не развившихся постепенно из одного общего корня, но самостоятельно появившихся с их теперешними особенностями физического строения в различных частях земного шара.
Наконец, в третьем лагере, еще менее обставленном доказательствами, находятся*(150): Вирей, Бори Сен-Вэнсан, Демулен, Жерди, Мортон и др. Они утверждают, что человеческий род разделяется на несколько самостоятельных, физически различных видов.
Таким образом, научные исследования неоспоримо удостоверяют, что современное человечество состоит из нескольких групп, более или менее разнящихся друг от друга физическим строением их членов.
Но для физически различных человеческих групп, признать ли их различными породами людей или тем более различными видами, не может существовать один и тот же физический или духовно-физический тип прирожденного преступника.
А между тем нынешняя уголовная антропология, вопреки действительности и логики, упорно утверждает, что среди человеческого рода существует особый физический или духовно-физический тип прирожденного преступника.
Второй. Область преступлений не отличается вечным, повсеместным постоянством. Она неодинакова не только у разных народов в разное время, но даже у одного и того же народа в разное время его существования. Некоторые деяния считаются преступными у одного народа и в то же время признаются непреступными у другого. С течением времени одни деяния выключаются из числа преступных, а другие-включаются. Кроме того, ни у одного народа никогда не было и нет ни одного такого деяния, которое бы, безусловно, для каждого человека при всяких обстоятельствах считалось преступным. Напротив, при одних условиях оно признается преступным, при других - непреступным, хотя и правонарушительным, а при третьих - правомерным. А если преступность деяний непостоянна, условна, то и путем наблюдения над преступными деятелями логически не может быть установлен постоянный физический или духовно-физический тип прирожденного преступника. Эта мысль прекрасно развита у наших известных криминалистов: Фойницкого*(151) и Таганцева*(152).
Третий. Все физические особенности, которые нынешняя уголовная антропология выставляет за отличительные признаки прирожденного преступного типа, логически не могут считаться такими признаками. Отличительным признаком, с логической точки зрения, может быть лишь такое свойство, которое встречается в одной области и не встречается в другой. А между тем каждая из физических особенностей, выставленных в виде отличительных признаков преступного типа, встречается не только у преступников, но и у массы непреступников, да притом встречается не только в одиночку, но в соединении с другими. В то же время у многих из преступников вовсе нет отличительных признаков преступного типа*(153). Сам Ломброзо сознается, что в среде преступников 40% имеют, а 60% не имеют преступного типа*(154), но зато он встречается у 2 и даже 3% в кругу порядочных людей*(155). А эти цифры служат красноречивейшими свидетелями против теории Ломброзо. Убедиться нетрудно. Стоит только обратить внимание, что 40% выражают распространенность преступного типа лишь среди преступного люда страны, между тем как 2 или 3% означают распространенность этого типа в кругу всего непреступного народонаселения в государстве. При таком расчете окажется, напр., что в Российской Империи от 2 до 3 миллионов порядочных людей, никогда не учинявших никакого уголовного правонарушения, обладают преступным типом.
 

 

Разграничение правонарушений по присутствию и отсутствию виновности учинителя

Просмотров: 1 228
В последнее время известный профессор Биндинг*(129) провозгласил учение, что "виновность в ее обоих видах (как в виде умысла, так и в виде неосторожности) составляет исключительную особенность воли уголовного правонарушителя.
Благодаря появлению этой доктрины мы обязаны поставить, на основании ее, вопрос об интересующем нас разграничительном признаке. Так мы и сделаем.
Не отличается ли уголовное правонарушение от неуголовного тем, что первое имеет место тогда, когда юридически обязанное лицо, по собственной вине: по умыслу или по неосторожности, не исполнило своей правовой обязанности; между тем как второе выступает тогда, когда неисполнение правовой обязанности произошло безо всякой вины: без умысла и без неосторожности со стороны неисполнителя?
Эта разница встречается часто, но не всегда, а следовательно, не может быть разграничительным признаком преступного.
По действующему праву нынешних просвещенных народов, каждое уголовное правонарушение есть виновное неисполнение правовой обязанности: умышленное или неосторожное. Если юридически обязанный не исполнял своей обязанности, но не исполнил безо всякой вины со своей стороны, безо всякого умысла и безо всякой неосторожности, то в этом неисполнении нет уголовного правонарушения, хотя и может быть какоенибудь из неуголовных.
Правда, некоторые почтенные ученые, напр., Лист*(130), Таганцев*(131) и др. утверждают, будто цивилизованное право, в виде исключения, вопреки собственному общему правилу, признает иногда уголовным правонарушением и невиновное неисполнение правовой обязанности. Однако это утверждение неправильно.
Действующее право каждого культурного народа, в полнейшем соответствии с разумным господствующим мнением ученых, признает за правило, что уголовное правонарушение может иметь место только там, где учинитель поступил виновно: умышленно или неосторожно*(132). Принимая это за правило, ни одно просвещенное право не провозглашает в виде исключения, что преступление может иметь место иногда и там, где учинитель поступил невиновно: без умысла и без неосторожности. Точно так же и в отдельных уголовных статьях, насколько известно, не встречается постановления-считать данное правонарушение преступным и в том случае, когда оно учинено таким лицом, которое действовало в состоянии невменяемости, или невменения, или при условиях правомерности поступка. Ввиду этих обстоятельств никак нельзя утверждать, будто действующее право просвещенных народов заведомо, в виде исключения, признает иногда уголовным такое правонарушение, которое учинено лицом безо всякой виновности. Но одно дело признать виновность необходимым условием преступности, а другое - правильно провести этот принцип в отдельных постановлениях. Вот тут-то, в проведении признанного принципа, и встречаются иногда действительные ошибки. Они состоят в том, что правоучредитель, благодаря ошибке, предполагает иногда виновность там, где ее вовсе нет в действительности по отношению к предусматриваемому лицу и деянию.
Так, случается, что правоучредитель путает лица: предполагает виновность у одного, а в действительности она находится у другого. Ярким примером служит законодательное признание юридических лиц способными к учинению преступлений. Юридическое лицо, не обладая живым физическим организмом, не имеет само ни разума, ни чувства, ни воли, ни физической способности к действию или бездействию. А потому само юридическое лицо не способно к виновности: ни к умышленной, ни к неосторожной. Но у юридического лица есть представители. В числе их находятся люди, индивидуально одаренные разумом, чувством, волей и физической способностью к действию и бездействию, вполне способные к виновности: и к умыслу, и к неосторожности. Следовательно при учинении правонарушения членами юридического лица виновность может быть в действительности лишь на стороне учинивших членов, способных к виновности, а никак не на стороне самого юридического лица. Тем не менее, некоторые законодательства, напр., нью-йоркское и русское*(133), путая юридическое лицо с ее членами, признают иногда виновность в преступлении за самим юридическим лицом и, следовательно, поголовно за всеми наличными его членами, как способными, так и не способными к ней, а не только за способными к ней, учинившими данное деяние. Законодательство нисколько не исключает здесь виновности из условий преступности, а только путает лица и предполагает виновность у одного, тогда как в действительности она имеется у другого. Почтенный же профессор Таганцев*(134), замечая эту-ошибку*(135), неправильно видит в ней доказательство, что современное право, в виде исключения, не обусловливает иногда преступность факта виновностью лица, а признает преступлением голый факт.
 

 

Разграничение правонарушений по роли в них сознания и воли учинителя

Просмотров: 1 606
Идею этого разграничения внушают нам учения знаменитого Гегеля и его почтенных последователей: Кестлина, Бернера, Владимирова и др.
По мнению Гегеля*(124), право есть абсолютная, разумная, свободная, несокрушимая общая воля. Правонарушение - это разлад между нею и индивидуальной волей. Если индивидуальная воля бессознательно отклоняется от общей, это составляет гражданское правонарушение. Если индивидуальная воля сознательно отклоняется от общей, но притворно выражается во внешних формах, согласных с общей волей, то перед нами выступает обман. Если же индивидуальная воля сознательно и открыто восстает против общей, отрицает последнюю в самом принципе - это отклонение составляет уголовное правонарушение.
По учению Кестлина*(125), неправо бывает троякое: 1) полицейское, 2) гражданское и 3) уголовное. Если единичная воля еще не отклонилась от общей, но заняла уже такое положение, что может и отклониться, и не отклониться; то перед нами выступает возможное полицейское неправо. Действительное, но бессознательное отклонение единичной воли от общей составляет гражданское неправо. Действительное же, сознательное отклонение единичной воли от общей является преступлением. Действительное отклонение единичной воли от общей, которое нельзя признать вполне бессознательным, но и нельзя признать вполне сознательным, причисляется к области гражданского неправа.
По теории Бернера*(126), гражданское неправо имеет место в том случае, где единичная воля действительно отклоняется от общей, но не сознает своего уклонения, признает последнюю и желает согласоваться с нею. Но "коль скоро одному из тяжущихся известно, что та вещь, на которую он изъявляет претензию, не принадлежит ему, - тогда неправда гражданская (Сivilun-recht) переходит в посредствующее понятие - в ябеду (Chikane), потом в обман и, наконец, в преступление. Ябеда есть переходный мост от неправды гражданской к уголовной". "Ябеда (т. е. начинание гражданского процесса с сознанием своей неправоты) не составляет преступного уклонения от права, потому что лицо преследует свое дело правовым порядком и желает подчиниться судебному решению. Напротив того, ведение гражданского дела при посредстве подлога и обмана образует преступление". Преступление же есть действительное "уклонение индивидуальной воли от воли всеобщей", как по внешнему виду, так и по внутреннему существу.
 

 

Разграничение правонарушений по присутствию и отсутствию в них безнравственного характера

Просмотров: 1 459
Согласно прежней доктрине Бернера*(120), уже не повторяемой им более в последних изданиях своего учебника, "преступление есть для нас прежде всего один из видов безнравственного вообще". По мнению Кестлина, засвидетельствованному Таганцевым*(121), а потому преступление имеет безнравственный характер. Признание преступного безнравственным встречается, по свидетельству Таганцева*(122), у Гельшнера и Бара.
Эти учения о безнравственном характере преступного*(123) естественно, приводят к вопросу, не отличаются ли уголовные правонарушения от неуголовным тем, что первые-безнравственны, а вторые-не безнравственны.
Эта разница встречается во многих случаях, но далеко не во всех, а потому не может быть разграничительным признаком преступного.
Многие из уголовных правонарушений обыкновенно бывают в то же время и безнравственны, напр., изнасилование, кража, подлог и пр. Зато и в числе неуголовных правонарушений есть немало безнравственных. Например, умышленная неуплата долга богатым должником, по наступлению срока, крайне бедствующему кредитору есть гражданское правонарушение, а между тем безнравственность этого поступка несомненна. То же самое следует сказать, напр., и о неуплате подати или налога государству состоятельным человеком в то время, когда отечеству особенно нужны деньги для войны или для оказания помощи бедствующей части народонаселения. А такая неуплата - финансовое правонарушение.
 

 

Разграничение правонарушений по их учинителю

Просмотров: 1 534
Учинителем правонарушения бывает как индивидуальный человек или, иначе сказать, физическое лицо, так и признанный государством союз людей или, короче сказать, юридическое лицо. Отсюда и вытекает вопрос: не отличается ли уголовное правонарушение от неуголовного тем, что учинителем первого выступает физическое лицо, между тем как учинителем второго является иногда физическое, а иногда юридическое лицо?
Эта разница существует во многих случаях, но не во всех, и ввиду этого обстоятельства не может быть разграничительным признаком преступного.
В самом деле, по действующему французскому*(113) праву, голландскому*(114), итальянскому*(115) к некоторым прочим, точно также как по основательному господствующему мнению ученых*(116): Фейербаха, Бернера, Гейба, Гуго Мейера, Гарро, Таганцева, Фойницкого, Владимирова, Сергеевского и множества других, уголовное правонарушение может быть учинено только индивидуальным человеком, только физическим лицом, а никак не юридическим.
Напротив, нью-йоркское действующее право, русское и некоторые иные признают в виде общего правила, что учинителем уголовного правонарушения может быть только физическое лицо, а в виде редких исключений допускают, что и юридическое лицо иногда способно к учинению преступления*(117) Из старинных ученых многие признавали способность юридических лиц к преступлению*(118); из новых же и новейших проповедуют ее лишь немногие*(119), напр., Дан, Лист, Гирке и др.
 

 

Разграничение правонарушений по их запрещенности и незапрещенности действующим правом под страхом наказания.

Просмотров: 1 275
Обыденные наблюдения над практической жизнью в культурном государстве указывают, что уголовные правонарушения запрещены действующим правом под страхом наказания.
Многие криминалисты в своем учении о преступлении также проводят мысль, что, по действующему праву, наказание есть специфическое последствие уголовного правонарушения. Это видно, напр., из учений Ортолана, Листа, Таганцева и в особенности из доктрины нашего почтенного профессора Сергеевского.
Преступление, говорит Ортолан*(103) есть всякое внешнее действие или бездействие, оскорбляющее абсолютную справедливость, которому нужно дать отпор ради общественного благосостояния и которое заранее определено, и обложено наказанием со стороны закона.
Преступление, по словам Листа*(104), есть виновное неправомерное посягательство на правовой порядок, обложенное со стороны государства угрозой наказания.
Резюмируя вкратце учение Таганцева*(105), подробно изложенное нами выше*(106), мы можем сказать, что, по мнению почтенного профессора, уголовное правонарушение есть наказуемая уголовная неправда, или наказуемое виновное посягательство на охраненный правом интерес, или наказуемое виновное неисполнение велений права, по взгляду уважаемого профессора, виновное посягательство на охраненный правом интерес или виновное неисполнение велений права есть уголовный момент правонарушения, или, другими словами, - уголовная неправда.
"Отношение государства к определительным нормам, образующим собою строй правопорядка, говорит профессор Сергеевский,*(107) далеко не одинаково: к одним из них государство относится таким образом, что нарушение их облагает наказанием; таковы нормы: не убей, не укради. Другие нормы охраняются посредством имущественного вознаграждения или посредством принуждения к исполнению, исключительно или рядом с наказанием"... "Таким образом, мы видим, что вся область деяний, нарушающих нормы правопорядка, распадается, во-первых, на нарушения, влекущие за собой наказания, и нарушения, наказанием не обложенные"... "Для уголовного права имеет существенное значение лишь первое противоположение: нарушения наказуемые и ненаказуемые. Наказуемые нарушения норм суть преступные деяния. По принятой в нашей науке терминологии, нарушения норм правопорядка называются обыкновенно правонарушениями или неправдою, Unrecht; неправда наказуемая называется неправдою уголовною.
Понятие преступного деяния слагается, таким образом, из двух элементов: противоправности и наказуемости. Элементы эти имеют вполне самостоятельное значение и далеко не всегда совпадают.
Ввиду обыденных наблюдений над практической жизнью, а в особенности ввиду учений, выставляющих наказание специфическим последствием преступления, мы приходим к новому вопросу о разграничении уголовного посягательства от неуголовного. Не отличаются ли уголовные правонарушения от неуголовных non de lege ferenda, sed de lege lata (не в глазах правоучредителя, т. е. государства, устанавляющего право, а в глазах судьи, гражданина, иностранца, словом - каждого, наблюдающего уже установленное право) тем, что первые подлежат наказанию, а вторые - не подлежат.
Эта разница встречается часто, но далеко не всегда, а потому же может служить разграничительным признаком преступного.
Судить о преступности правонарушения по его наказуемости так же не вполне надежно, так же рискованно, как думать, что всякая "болезнь, против которой предписывается медициной давать хинин, есть лихорадка. Можно сильно ошибиться, хотя и не каждый раз, зато - часто. Нет спору, этот способ заключения, во множестве случаев приводит к выводам, вполне согласным с действительностью. Но зато нельзя упускать из виду, что во многих случаях он ведет к результатам, противоречащим ей.
 

 

Разграничение уголовных правонарушений от неуголовных, как различных моментов одного и того же правонарушения

Просмотров: 1 662
Можно ли логически заключить на основании действующего права культурных народов нашего времени, что правонарушение едино, но способно иметь в себе и при себе различные моменты, а они-то и являются различными правонарушениями: уголовными, гражданскими, дисциплинарными, финансовыми, военными и т. д.?
Эту мысль возбуждает учение почтенного профессора Таганцева о различии между уголовными правонарушением и гражданским. Понять и оценить ее, не зная этого учения, невозможно. А потому я считаю своим долгом привести и рассмотреть самую доктрину уважаемого профессора, а вместе с тем ответить и на постановленный вопрос.
Указав соображения в пользу отсутствия принципиальной разницы между уголовной неправдой и гражданской, профессор Таганцев переходит к изложению своего собственного учения. "Эти соображения, говорит он*(95), и побудили современную доктрину*(96) отказаться от попытки принципиально различать оба вида неправд, а вынудили ее поставить иное положение: что неправда едина и что то, что мы называем неправдою уголовною и гражданскою, составляет только различные стороны одного и того же понятия.
Всякая неправда, как посягательство на право, заключает в себе уголовный момент, т. е. виновное посягательство на охраненный правом интерес; неисполнение велений права; но, как было уже указано выше, не всякая уголовная неправда наказуема: для этого необходимо известное нарастание вреда и опасности, известное значение неправды для общественного порядка и спокойствия. Такое посягательство может иногда не затрагивать ничьих материальных имущественных интересов, может сопровождаться вредом идеальным, или хотя и реальным, но не имеющим имущественного характера, или же такое посягательство сопровождается прямо или косвенно разрушением, или повреждением имущества или имущественного интереса, сопровождается ущербом или убытком. Этот дополнительный момент посягательства и составляет неправду гражданскую и подобно тому, как уголовный момент требует устранения и возмещения ущерба наказанием, так гражданский требует или восстановления нарушенного права, или уплаты вреда и убытков. С этой точки зрения неправда гражданская не есть вид неправды, а только ее момент, она или конкурирует с наказуемою неправдою, obligationes ex delicto, или конкурирует с неправдою уголовною, но ненаказуемою, obligationes quasi ex delicto.
Таким образом,*(97) неправда едина. Если в ней заключается как посягательство на норму в ее реальном бытии, так и причинение имущественного ущерба, то мы имеем сложную неправду, заключающую в себе и уголовно-наказуемую и гражданскую неправду, таковы, напр., случаи кражи, поджога; если неправда заключает в себе только посягательство на норму без имущественного ущерба, то мы говорим о неправде чисто уголовной - богохуление, покушение на убийство; наконец, если в посягательстве, имеющем и уголовный и имущественный характер, момент уголовный признается маловажным, ненаказуемым, деяние будет исключительно неправдою гражданскою, как, напр., неосторожное повреждение вещей, неплатеж долга и т. п.
Далее, так как граница между неправдою уголовно наказуемою и уголовно безразличною изменяется исторически, зависит от культурных условий данного народа, то понятно, что и границы, отделяющие неправду сложную, заключающую в себе и момент наказуемой неправды, и момент гражданский, от неправды чисто гражданской, определяются также исторически... Мы можем себе представить, в связи с условиями общественной культуры, что, напр., в одном периоде всякий обман при купле-продаже остается ненаказуемым и влечет обязанность гражданского вознаграждения; в другом - признаются уже наказуемыми, особенно тяжкие торговые обманы, напр., обманы с особыми приготовлениями; а в третьемстановится наказуемым всякий торговый обман, подходящий под общие условия наказуемого мошенничества, так что, следовательно, при подобных изменениях неправда гражданская переходит мало-помалу в неправду сложную; но мы не можем сказать, что если наказуемое ныне деяние, не заключающее в себе имущественного ущерба, как, напр., недонесение о совершении некоторых преступных деяний, самоубийство и т. п., перестает быть наказуемым, то оно становится всегда гражданскою неправдою; оно или остается уголовною, но ненаказуемою неправдою, или перестает быть, за исчезновением самой правовой нормы, правонарушением.
Каждый из моментов неправды имеет самостоятельную юридическую структуру, отражающуюся на условиях констатирования и разбирательства неправды, а в особенности на ее юридических последствиях, на вознаграждении и наказании. При этом, конечно, они сохраняют, по общему правилу, эти особенности, независимо от того, являются ли эти моменты самостоятельно, отдельно друг от друга, или совместно; но нельзя не заметить, что по крайней мере действующее право знает и отступления от этого начала. Так, гражданское право допускает последствия гражданской неправды, имеющие карательный характер, как, напр., личное задержание, и наоборот, в уголовном праве встречаются, хотя и в виде изъятия, последствия гражданского характера, как роеnа privata, восстановление нарушенного владения, пеня на фискальные нарушения.
Такова теория нашего почтенного профессора Таганцева. Посмотрим теперь, можно ли нам принять ее.
"Неправда едина, - говорит профессор. - "То, что мы называем неправдою уголовною и гражданскою составляет только различные стороны одного и того же понятия". Что же нам сказать на это? Приходится сознаться, что в словах почтенного профессора содержится нечто недоступное нашему пониманию. "Понятие, по учению логики и психологии*(98), есть соединение признаков в одно целое". Понятие содержит в себе признаки, но не имеет сторон. Почтенный же профессор как раз, наоборот, высказывает, что у понятия неправды есть различные стороны, и одна из них составляет уголовную неправду, а другая - гражданскую. При таком существенном разладе между логикой и теорией почтенного профессора мы не понимаем и не имеем никакой логической возможности понять его учение в том виде, как оно высказано в этих словах.
Но, может быть, уважаемый профессор обмолвился, а по обмолвке употребил слово "стороны" вместо слова "признаки"? Такой обмолвки, очевидно, не могло быть, так как при ней получилась бы явно несостоятельная идея. При кратком определении понятие правонарушения или, как говорится, неправды может быть выражено следующим образом: правонарушение есть неисполнение своей правовой обязанности лицом в действительности, в представившемся житейском случае. Это общее понятие состоит из соединения трех общих признаков в одно целое. Первым является лицо, вторым - правовая обязанность и третьим - неисполнение в действительности, в представившемся житейском случае. Первый и второй признаки связаны между собою тем, что правовая обязанность лежит именно на данном лице. Третий же признак связан с двумя первыми тем, что неисполнение в представившемся случае совершается именно данным лицом относительно данной правовой обязанности, лежащей на этом лице. Утверждать, что один из этих признаков составляет уголовную неправду, а другой - гражданскую, - очевидная нелепость, нисколько не уменьшающаяся даже и в том случае, если мы станем подставлять вместо каждого из этих трех родовых признаков содержащиеся в нем видовые. Глубокоуважаемый профессор не мог сделать ничего подобного.
 

 

Разграничение правонарушений по присутствию и отсутствию различных стадий развития

Просмотров: 1 530
Не разнятся ли уголовные правонарушения от неуголовных тем, что первые выступают во внешнем мире в различных стадиях своего развития: то в стадии умысла, то в стадии приготовления, то в стадии покушения, то в стадии совершения, между тем как вторые воплощаются во вне только в стадии совершения?
Эта разница встречается очень часто, но не всегда, а потому не может быть разграничительным признаком преступного.
Во-первых, многие посягательства признаются уголовными только тогда, когда выступают во внешнем мире не иначе, как в стадии совершения. Таковы, напр., многочисленные виды преступного бездействия. Зато очень многие посягательства считаются и неуголовными правонарушениями лишь тогда, когда проявляются не иначе, как в стадии совершения. Таковы, напр., многочисленные гражданские правонарушения, состоящие в неисполнении гражданского обязательства по наступлении срока. Таковы финансовые правонарушения, состоящие в неуплате податей и налогов государству, и т. д. В тех случаях, где преступление и неуголовное правонарушение одинаково выступают в стадии совершения, разграничение этих посягательств по стадии осуществления, очевидно, невозможно.
Во-вторых, многие посягательства считаются уголовными тогда, когда проявляются во внешнем мире, в стадии покушения, как, напр., кража. Немногие из посягательств признаются уголовными тогда, когда выступают в стадии приготовления, как, напр., подделка металлических и бумажных денежных знаков. Очень немногие из посягательств считаются уголовными даже тогда, когда проявляются лишь в обнаружении умысла, как, напр., измена государству. Ввиду этих обстоятельств можно сказать вообще, что в обширном ряду уголовных правонарушений есть посягательства, признаваемые уголовными в то время, когда они проявляются: или в стадии обнаружений умысла, или в стадии приготовления, или в стадии покушения. Короче сказать, в обширном ряду уголовных правонарушений встречаются: и преступное обнаружение умысла, и преступное приготовление, и преступное покушение. Однако это обстоятельство не составляет исключительной особенности уголовных правонарушений.
 

 

Разграничение правонарушений по непосредственно поражаемым ими предметам и отношениям

Просмотров: 2 729
В русской литературе уголовного права есть остроумная, оригинальная доктрина о различии уголовного правонарушения от гражданского. Она принадлежит почтенному профессору Неклюдову*(92)
"Всматриваясь... в историю различных неправд, говорит он*(93), мы придем к следующим заключениям:
I. Уголовная неправда или преступление есть посягательство, направленное непосредственно на самый объект права или на самого конкретного представителя его, так сказать, на самый корпус права, все равно - личный или вещный.
Поясним это.
В сфере общежития существуют двоякие объекты прав - люди и вещи; следовательно, посягательство, направленное на лицо или вещь непосредственно, будет преступлением, как посягательство на самый предмет общественных отношений. Следовательно, посягательство на жизнь, неприкосновенность телесную, на вещи и честь составит предмет уголовного права. Сомнение может возникнуть только по отношению к чести или к оскорблениям, так как посягательство на нее считается посягательством на нечто отвлеченное, субъективное. Но посмотрим, почему та или другая обида считается оскорблением чести, т. е. действием обижающим человека. Ясно, что только потому, что оскорбление словом, поражая ваши слуховые органы или органы зрения, действует, таким образом, на наши кровь и нервы, что производит в нас неприятное ощущение. С этой стороны обида словом аналогична нанесению раны. Известно, что оскорблением можно убить человека наповал.
II. Гражданская неправда есть посягательство на установившиеся между людьми отношения по поводу каких-либо объектов прав, все равно - личных или вещных, но не посягательство на самые объекты непосредственно.
В период охотнического времени жизни народов, при отсутствии почти всяких сношений между людьми, могла существовать, очевидно, только одна неправда уголовная, т. е. посягательство на лицо или вещь непосредственно. С течением времени-из факта существования людей и вещей и благодаря людским потребностям- устанавливаются между людьми различные добровольные отношения, как по поводу вещей, так и по поводу самих лиц. Результатом этих отношений являются различные условия сделки, т. е. права и обязанности. Нарушение, невыполнение этих условий и будет неправда гражданская, как совокупность деяний, не посягающих на самые объекты непосредственно, а только на различные условия по поводу их. Напр., вы взяли у меня в долг деньги; деньги стали вашею собственностью; взамен их вы дали мне обязательство с условием уплатить мне такую-то сумму к такому-то сроку. Срок истек, вы не платите. Какая это неправда? Очевидно, гражданская - ибо вы не посягаете на сам чужой предмет непосредственно: он уже ваш и давно истрачен; вы не выполняете только условия, стало быть, посягаете на то отношение, которое установилось между мною и вами по поводу займа.
Кроме того: а) из самого факта условий вытекает возможность спора, т. е. было ли такое-то условие, каков, именно его смысл; б) из факта самих отношений вытекает возможность спора о самом характере отношения, т. е. о свойстве права и о его владельце.
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

Export nach Russland
Карта сайта.. Статьи