Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
»



 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Просмотров: 1 711
Вся история культурного человечества свидетельствует о том, что право и
государство периодически вступает в состояние глубокого кризиса. Причина этих
кризисов состоит в том, что человечество, строя правопорядок, теряет из вида
единую, безусловную цель политического единения и превращает его в орудие для
условных, малых заданий и частных вожделений; отсюда вырождение правовой и
государственной жизни - безыдейность власти и умаление ее авторитета, отсутствие
солидарности между гражданами и классами, гражданская война внутри государств и
постоянные вспышки открытых войн между народами. По своему объективному
назначению право есть орудие порядка, мира и братства; в осуществлении же оно
слишком часто прикрывает собою ложь и насилие, тягание и раздор, бунт и войну.
Люди объединяются на основах права как бы лишь для того, чтобы осуществить вне
-правовое разъединение; двое устанавливают солидарность, чтобы восстать на
третьего; братство служит вражде; под видом порядка тлеет и зреет новая распря;
мир оказывается перемирием, а перемирие готовит войну и, подготовив, уступает ей
свое место. Кризис наступает тогда, когда история начинает подводить итоги
целому периоду, наполненному такими своекорыстными посягательствами,
беспринципными блужданиями и беспомощными взрывами. Тогда как бы внезапно
обнаруживается, что право и государство получили неверное содержание и
недостойную форму, что они утратили свое единое назначение, а может быть, и
всякую цель, что они сделались орудием зла, а не добра, что они нуждаются в
глубоком обновлении и возрождении. И, почувствовав беду, но не поняв ее значения
и ее корней, человечество начинает выбираться из нее с тою же инстинктивною
слепотою и духовною беспомощностью, с которою оно позволило ей настигнуть себя и
подавить. А слепота и беспомощность приводят его опять к паллиативам, к внешнему
упорядочению жизни, к новым опасностям, недугам и разложениям.
Для того чтобы право и государство действительно вступили на путь обновления и
возрождения, необходимо верно осознать их природу, их цель, их основу и затем
сделать осознанное предметом воли и жизненного действия. В основании лечения
должно лежать верное понимание здорового организма и его недугов. Установить
такое верное понимание правового и политического общения есть задача философии
права: разрешить эту задачу значит создать учение о здоровом и верном нормальном
правосознании.
Учение о нормальном правосознании столь же необходимо человечеству, сколько
учение о теоретической очевидности, о совести, об эстетическом вкусе и об
аксиомах религиозного опыта. Предметом такого учения является некоторое
объективно верное и безусловно ценное состояние человеческой души, которое в
строении своем имеет не только познавательный, но и чувствующий и волевой
характер. Это есть не только верно знающее, но и верно чувствующее, и верно
желающее душевное состояние; и именно предметная верность и духовная цельность
его придают ему ту жизненную мощь и ту безусловную ценность, которые позволяют
назвать его здоровым и верным правосознанием. Знание, чувствование и воление
обусловлены здесь взаимно: только любовь может породить верное знание и сильную
волю; только воля может помочь знанию в его порыве к предмету и к зрелой форме,
помочь любви в ее жизненном созидании; только знание может сообщить предметность
любви и воле. Патриотизм должен питать мысль ученого юриста и волю гражданина;
наука права должна светить гражданину и патриоту, волевое самоутверждение должно
вести патриота и ученого. Тогда ученый будет иметь доступ к подлинному правовому
и государственному опыту; тогда патриот сделает свое чувство предмета
осмысленным и плодотворным; тогда гражданин построит свой волевой акт на ясном
разумении и страстном чувстве. Вот почему нормальное правосознание есть объект
познания, доступный только предметной философии: здесь- познать значит испытать
предмет; испытать предмет значит полюбить его;
полюбить значит утвердить в себе волю к нему, и все это вместе значит вступить
на путь непосредственного осуществления того, что стало познанным, любимым и
желанным. Таков путь (метод) во всяком философствовании; таков он- и в философии
права, и в исследовании нормального правосознания.
Из этого уже ясно, что учение о нормальном правосознании не покоится ни на
исторической индукции, механически регистрирующей всякое "правосознание" и
выделяющей черты, общие всем и всяким способам переживать право и государство
(такая индукция создала бы в лучшем случае скудное обобщение, отвлеченное от
патологического материала); ни на дедукции, отправляющейся": от предвзятой идеи
и тяготеющей к беспредметной законченности в произвольном построении. Нет,
философия права движется, как и вся философия, путем систематической интуиции,
направленной на объективно обстоящий предмет. Для того чтобы описать строение
нормального правосознания и верно закрепить его содержание, его необходимо
осуществить в себе самом. Это значит, что исследователь должен организовать в
себе мыслящее, чувствующее и желающее обращение к единой, безусловной цели права
и государства. Эта цель определяется двумя координатами: последним назначением
человеческой жизни вообще способом бытия, присущим человеку как таковому.
восходя к этой безусловной цели, исследователь ставит перед собою проблему
объективно-лучшего порядка человеческой жизни, т.е. права, лучшего по
содержанию, и государства, лучшего по форме. Переживая мыслью, чувством и волею
эту цель и этот лучший порядок жизни, исследователь усваивает предметное
содержание нормального правосознания и вырабатывает в своей душе его
духовно-верный "акт". Итак испытание безусловной цели права ведет к исследованию
природы человеческого духа, а природа человеческого духа определяет собою
глубочайшую природу права и государства; и в результате раскрывается сущность
естественного права, основа нормального правосознания, аксиомы правосознания,
сущность государственности и аксиомы власти.
Все это исследование осуществимо только через сосредоточение внимания, чувства и
воли на вопросе об объективно-лучшем, и притом о самом лучшем. Это значит, что
здоровое правосознание является здесь не только исследуемым предметом, но в
известном смысле и органом исследования, т.е. средством познания. Подобно тому
как сущность совести можно исследовать, только осуществляя ее акты и испытывая
ее зовы, т.е. живя совестью; подобно этому духовно-здоровое правосознание можно
исследовать, только отыскивая его в себе, воспитывая, укрепляя и углубляя его в
жизненном испытании и осуществлении. Основа нормального правосознания дана
каждому человеку в виде воли к духу, порождающей в душе чувство права, чувство
его необходимости, его достоинства и его цели. Это смутное чувство может и
должно быть укреплено и воспитано в душах и доведено до состояния правовой
совести, т.е. предметно верной и жизнеопределяющей волевой любви к правому
праву. И вот процесс познания совпадает здесь до известной степени с процессом
воспитания; познаваемое создается для познания и в познании так, что каждый
успех в создании открывает познанию нечто новое и каждый успех познания
упрочивает дело самовоспитания: нормальное правосознание должно жить и
возрастать в том, кто его исследует, и может исследоваться только тем, кто
выращивает его в себе. Это есть не индукция и не дедукция, но систематическая
интуиция предмета, создаваемого в процессе самосовершенствования, или, что то
же, - это есть "самопознание" в смысле Сократа.
Понятно, что учение о духовно-здоровом правосознании не исследует и не
изображает жизнь человечества в ее действительной полноте; но оно не чертит и
отвлеченного "идеала", нереальной идеи или "бесконечного" задания. Оно исследует
одну из лучших потенций человеческой души как уже реальную, но еще не стоящую на
высоте идеала и могущества и далеко не определяющую собою всю жизнь человека.
Духовно-верное правосознание дано в зачатке каждому человеку, если не считать
душевнобольных и уродов; оно живет и действует в душах даже и тогда, когда
оказывается слабым, темным, подавленным или заглушенным; подобно очевидности или
совести оно сохраняет свою природу и свое значение даже и тогда, когда жизненная
сила его сводится к минимуму. Поэтому его следует рассматривать как один из
факторов исторического процесса, как реально наличную силу, еще не развернувшую,
однако, свое действие во всем своем объеме и со всею возможною интенсивностью.
Здоровое и могучее правосознание есть, конечно, некое "идеальное" состояние
души, но не в том смысле, что его нет в действительности; оно реально в душах,
хотя жизненная сила его может и должна стать неизмеримо большею. Это есть
историческая сила, которая подлежит укреплению; будущее принадлежит ей больше,
чем ей принадлежало прошедшее. Реальная сила этого фактора выражается в том, что
всюду, где он действует с большею интенсивностью и в большем объеме, порядок
общественной жизни оказывается не только более совершенным, но и более прочным и
устойчивым. Жизненность и прочность государства определяется ceteris paribus
уровнем народного правосознания: духовное здоровье и сила правосознания есть
главная основа государственной организации и огражденной ею национальной
духовной культуры. Философия здесь, как и везде, учит познанию того, что благо
есть реальная сила, уже данная человеку как факт, как возможность большего и как
предмет желания и в то же время еще заданная человеку для познания и полного
осуществления.
Именно такое понимание правосознания создает возможность преодолеть на практике
отвлеченную, методологическую противоположность права и силы. Ибо нормальное
правосознание есть та жизненная сила, которая сосредоточивает в себе достоинство
права и в то же время возможность реального жизненного действия. Это есть та
духовная сила, которая является хранилищем и "источником" права, так что именно
ее "компетентным" изволением обусловлено ценностное "возгорание" и "отгорание"
правовых норм. Именно через правосознание правовая норма получает свое значение,
а потому и свою жизненную эффективность; именно через него правовая сила
получает свою санкцию, свое освящение и теряет свой одиозный характер.
Правосознание есть тот благородный источник, в котором перерождаются и
бесправная сила и бессильное право: право становится благородною силою, а сила
становится силою правоты.
Усмотреть наличность, достоинство и компетентность нормального правосознания
значит найти путь для разрешения всех основных жизненных затруднений, вытекающих
из природы права и создающих немало теоретических споров и даже "антиномий" в
юридической науке.
 

 

ПРАВОСОЗНАНИЕ И РЕЛИГИОЗНОСТЬ

Просмотров: 2 434
В понимании права и государства человечеству предстоит пережить глубокое
обновление. Должен быть окончательно отвергнут гибельный предрассудок о
"внешней" природе права и государства; должна быть усмотрена и усвоена их
"внутренняя", душевно-духовная сущность. Право только "проявляется" во внешнем,
пространственно-телесном мире; сферою же его настоящей жизни и действия остается
человеческая душа, в которой оно выступает с силою объективной ценности.
Государство в своем осуществлении "предполагает" наличность множества телесно -
разъединенных людей, территорий и внешних вещей; но именно человеческая душа
остается тою средою, в которой зарождается, зреет, протекает - и государственная
жизнь индивидуума, и жизнь государства как единого целого.
Вне духовного состояния множества индивидуальных душ - государства нет и быть не
может: государственное состояние людей есть прежде всего и главнее всего их
духовное состояние. Если право имеет полноту бытия, то только через
правосознание, т.е. через правочувствование, право- воление, право-мышление и,
наконец, право-деяние. Если государство имеет полноту бытия, то только через
душевно-духовное переживание и осуществление людьми его цели и его средств, его
содержания и его формы. В истинном и полном смысле слова-права и государства нет
вне множества индивидуальных, но связанных постоянным общением правосознании.
Именно этим определяется связь государственности со всею духовною культурою
народа и особенно с его религиозною культурою.
Стихия государства есть стихия человеческого духа. Но именно в этой стихии
зарождается и созревает - и прекрасное искусство, и истинное знание, и
нравственное совершенство; сюда нисходит и божественное откровение. Единый и
неделимый (индивидуальный) строй более или менее одухотворенной души
осуществляет или, во всяком случае, призван осуществлять все безусловные
ценности; и потому все возникающие отсюда ряды духовного восхождения пребывают в
некотором - бессознательном или сознательном - взаимодействии. Это не значит,
однако, что все эти ряды остаются равноправными или что каждый из них может,
сохраняя свой объем и свою компетенцию, подчинить себе все остальные ряды. Так,
взаимодействие познающей мысли и правосознания, правосознания и совести,
эстетического выбора и правосознания - может считаться a priori предрешенным. Но
эстетический вкус сам по себе не может претендовать на верховенство в вопросах
правосознания; научное мышление само по себе не в состоянии направлять
государственного деятеля; и даже совесть может оставить в некоторой
беспомощности того, кто ведет борьбу за право. Одна религия оказывается здесь в
исключительном положении.
Религия по самому существу своему претендует на руководительство во всех делах и
отношениях. Она ищет и находит высшее слово и последнее слово; она указывает
человеку то, через что самая жизнь его становится воистину жизнью и каждое
действие получает свой существенный смысл, свое последнее освящение. Искусство,
или знание, или добродетель сами по себе не объемлют всего человеческого духа и
не указуют ему его высшей и последней цели; если же они получают такое
всеобъемлющее и руководящее значение, то они выходят из своих пределов и
приобретают значение религии. Тогда человек осуществляет религию совести, или
религию мысли, или религию прекрасного; показания художественного чувства, или
познавательной очевидности, или совести - становятся для него голосом
божественного откровения и получают в его глазах соответствующий объем и
компетенцию.
Это верховное, руководящее значение религии можно было бы выразить так: то, что
ведет человеками жизни в качестве высшего и субъективно- наиболее -ценного
содержания, - то и составляет его "религию". Каждый человек, как бы ни был он
мал или плох, имеет потребность прилепиться верою и любовью к некоему
"главному", любимому, безусловному для него содержанию; и то, к чему он так
прилепляется, становится содержанием и предметом его "религии".
Самостоятельность и сила этой преданности бывает различною у разных людей, но
только известная полнота ее дает возможность говорить о подлинной религиозности.
Содержание, вызвавшее эту преданность, также подвержено изменчивости и
разнообразию; и только известный качественный уровень его дает основание
говорить о настоящей религии. Религиозный опыт многообразен по своей
эмпирической видимости, но в глубоком существе своем он имеет известные
устойчиво-однородные черты, и это однообразие религиозного акта определяется в
конечном счете единством религиозного предмета - Бога. Самый предмет религии и
его существенная природа придают ей с неизбежностью то центральное руководящее
значение, которое остается за нею при всех условиях. Подобно тому как нет ничего
выше, значительнее и совершеннее Божества, подобно этому для человека нет ничего
выше, значительнее и благотворнее подлинной и настоящей религии, т.е. такой,
которая основана на предметном восприятии Бога. Такая религия имеет способность
и призвание определять личность и судьбу человека, преобразуя весь его характер,
все его миросозерцание и всю его жизненную деятельность. Естественно, что она
приобретает решающее влияние и на его правосознание, и на его государственный
образ действий.
Правосознание обыденной жизни может не иметь религиозного корня; оно может быть
даже безразличным к тому, что обычно называется "религией". Но подлинная
религиозность не может пройти мимо права и государства: она вынуждена определить
свое отношение к ним и к правосознанию. И точно так же нормальное правосознание
в своем зрелом осуществлении неизбежно приобретает религиозный характер, хотя
этот характер может быть осознан человеком в большей и меньшей степени.
Овладевая личной душою и определяя ее характер и ее судьбу, религиозность не
может пройти мимо права и государства уже потому, что право и государство ведут
не внешне -механическую жизнь, но внутреннюю, душевно-духовную. Если религия
утверждает в душе человека особое благодатное состояние, именуемого в
Христианстве "царством Божиим", то она приводит этим в движение все силы личного
духа: и чувство, лежащее в основе патриотизма, и волю, поддерживающую право
индивидуума на духовную автономию, и мысль, слагающую форму права и государства,
и воображение, предметно строящее систему правоотношений. Правосознание и
царство Божие живут одною и тою же душевною тканью, осуществляют себя в одной и
той же духовной среде. Механическое отделение "Божьего" от "Кесарева" всегда
будет мертвой фикцией, лишенной бытия и практического значения. Евангельское
слово имеет в виду, конечно, не такое механическое отделение; оно устанавливает
только совместимость "Божия" и "Кесарева - их не непримиримость, возможность
отдавать "Кесарево кесарю", не погрешая против Божьего закона, и, согласно
этому, возможность служить Богу, не совершая тем самым правонарушений. Это
указание на примиримость напрасно толкуется как учение о безразличии или
противоположности; и средневековые уподобления ("два меча", "солнце и луна" и т.
под.) не только не разрешали вопроса об отношении религии и государственности,
но придавали ему с самого начала неверную постановку.
Однако дело не сводится к тому, что правосознание живет теми же творческими
силами, которыми правит религия, т.е. к неизбежности их "встречи" в личной душе.
Сама религия как осуществление "царства Божия" невозможна вне права и его
признания, т.е. вне правосознания. Религиозность есть состояние духовное, и
потому она имеет смысл и ценность только при автономном приятии откровения
личною душою. Не свободное, не автономное верование, навязанное или урезанное
запретом, не принятое в добровольном обращении, не созревшее в самодеятельном
искании, - именно постольку теряет свой смысл и умаляется в своей "религиозной"
ценности и силе. Человек имеет естественное и неотъемлемое право на автономное
восприятие Божества, на свободное исповедание Его и на самодеятельное жизненное
осуществление Его воли, как своей собственной, и тот, кто удовлетворяет своей
потребности в боговидении и в жизненном служении Богу, кто осуществляет свою
способность к религии, - тот осуществляет тем самым свое драгоценное право, ради
которого лучшие люди всех веков и народов умели отрекаться от всех других прав,
умели страдать и шли на смерть. Иметь религию есть право человека, и это право -
право быть духом - лежит в основе всех других его прав. Человек, отказывающийся
от этого права, теряет свое духовное достоинство и впадает во все недуги,
связанные с этой утратой; человек, не осуществляющий этого права, ведет
напрасную жизнь и недостойно обременяет собою землю. Потребность в религии
порождает потребность в духовной свободе, а потому и в правопорядке; вот почему
религиозность не раз являлась в истории глубочайшим источником правосознания, а
право на религию становилось безусловным и священных основанием борьбы за
политическую свободу. Именно борьба за .свободу совести способна придать
народному правосознанию ту духовную основу, которая налагает в дальнейшем
отпечаток подлинного благородства на всю его политическую историю.
Настоящая религиозность требует духовной свободы и питается ею; она осуществляет
естественное право человека, дорожит этим правом и потому выращивает в душе
естественное правосознание. Подлинная жажда богопознания пробуждает в душе
человека волю к духовной автономии, а эта воля есть уже воля к естественному
праву. Вот почему подлинная религиозность может отрицать известное правовое
содержание или известный способ правовой организации, но не может отрицать самое
право в его принципе, не впадая в недоразумение. Право есть необходимая форма
духовного бытия человека, а религиозное бытие есть бытие духовное; поэтому вне
права не может быть и религии. Можно быть религиозным человеком и сомневаться в
необходимости того или иного положительного права и той или иной государственной
формы, ибо их необходимость утверждается не самым фактом духовного бытия
человека, но всею совокупностью конкретных исторических условий. Но право само
по себе и особенно естественное право должно быть признано каждым верующим.
Такое признание естественного права заставит, однако, в дальнейшем каждого
религиозного человека обратиться к вопросу о тех путях, на которых оно может
быть и должно быть ограждено в действительной жизни. И здесь перед ним неизбежно
встанет дилемма: или отвергнуть положительное право и государство, или освятить
их в их благородном существе и призвании. Религия склоняется к их отвержению,
во-первых, если она принципиально отвергает самую задачу земного жизнеустроения,
или отрицая реальность чувственного мира, или настаивая на систематическом
угашении земного существования, или признавая земную жизнь религиозно
безразличным состоянием; такое отвержение земной жизни свидетельствует, с одной
стороны, о содержательной скудости религиозного откровения, не раскрывшего самую
основную тайну бытия -тайну присутствия Божией силы в чувственной земной стихии,
с другой стороны, о творческой безжизненности религиозного акта, упускающего
основное призвание всякой религии - призвание преобразить земную жизнь силою
божественного откровения.
Религия склоняется к отвержению положительного права и государства, во-вторых,
если она признает задачу жизнеобновления, но отвергает как недопустимый принцип
властного понуждения -или усматривая в понуждении компромисс, неприемлемый для
морально непогрешимого носителя откровения, или дорожа неограниченною свободою
человека в выборе добра и зла, или сочетая оба эти основания; такое отвержение
государственности свидетельствует, с одной стороны, о наивности религиозного
мировоззрения, упускающего трагическую природу мироздания, в силу которой самый
способ земной жизни человека уже таит в себе "компромисс", а моральная
безгрешность личности содержит в себе сокровенное внутреннее противоречие; с
другой стороны - о наивности правосознания, ошибочно сводящего государственность
к насилию и гетерономии и принимающего несвободу человека, погрязшего во зле, за
"свободу" его в выборе зла.
Наконец, в-третьих, религия тяготеет к отвержению положительного права и
государства, если она отвергает как ненужный принцип гетерономного властвования
- или переоценивая силу доброй воли и личной автономии, или недооценивая силу и
упорство дурных страстей человека, или совершая обе ошибки вместе; такое
отвержение государственности свидетельствует, с одной стороны, о наивности того
понимания душевной жизни, которое полагает, что духовная автономия уже присуща
каждому человеку, что она не нуждается в гетерономном содействии и что
предметное созерцание добра всегда и всем доступно, с другой стороны, о
жизненной слепоте и исторической непредметности созерцания.
Таким образом, религия, отвергающая положительное право и государство, или
сознательно отворачивается от эмпирической жизни человека, или бессознательно
упускает из вида объективные свойства этой жизни, самого человека и государства.
Во всех этих случаях ей придется так или иначе вступить в жизненную борьбу с
положительным правом и государственностью. В этой борьбе она будет стараться
оторвать естественное правосознание от положительного правосознания, отнимая у
первого исторически найденные пути осуществления, а у второго- его благородные
истоки и критерии; она неизбежно вовлечется в разрушение всей накопившейся за
тысячелетия государственной воли и способности человечества и сольет свое дело с
делом анархизма. И, работая над разрушением всей политической культуры, она
будет, со своей стороны, или настаивать на отвержении земной жизни, которая
все-таки будет продолжаться, или создавать "автономный строй внешней жизни для
людей, неспособных к внутренней автономии. Понятно, что первый исход поведет к
нелепости, а второй - осуществит все недуги дефективной воли и возвратит
человека к гетерономному строю. При всех этих исходах религия не выполнит своего
основного призвания - преобразить земную жизнь человека на основе божественного
откровения. И перед лицом этой неудачи она будет вынуждена пересмотреть заново
свое отрицательное отношение к принципу государственности.
 

 

НЕДУГИ ВЗАИМНОГО ПРИЗНАНИЯ

Просмотров: 1 052
Нормальное правосознание утверждает, что государство по своей идее есть живая
система всеобщего уважения и доверия. Исторические государства должны постоянно
стремиться к этому идеалу: от достижения его зависит и прочность правопорядка, и
могущество политического союза, и вся судьба народа. Наоборот, дефекты взаимного
уважения и доверия вызывают целый ряд недугов правосознания и жизни; понятно,
что каждый народ имеет общую задачу - работать над их исцелением.
Каждый индивидуум, неспособный к уважению, образует элементарный зачаток такого
социального недуга и превращается, неисцеленный, в целый очаг заразы. Человек,
неспособный к духовному самоутверждению, неуважающий себя ,- сам отрицает свое
собственное достоинство и тем как бы приглашает всех остальных не питать к нему
уважения. Сознательно или бессознательно, он сам объявляет себя незаслуживающим
уважения, и компетентность его в этом вопросе является, по-видимому,
гарантированной самым способом бытия, присущим человеку: ибо люди душевно
изолированы и каждый может знать о себе такое, что всегда останется недоступным
для других. Такой человек незаметно заражает других своим неуважением к себе, он
образует собою некую брешь в естественном правопорядке, как бы духовную пустоту,
вокруг которой скапливается атмосфера неуважения. Он не уважает себя и тем
побуждает других не уважать его; не уважаемый ими, он понижает и извращает общий
уровень жизни. Акт духовного признания не удается с обеих сторон, и в результате
этого возникает целое гнездо больных отношений. Уважение вообще легко поколебать
и разрушить, но очень трудно восстановить; образовавшийся в народном
самоутверждении прорыв упрочивается, душевные механизмы неуважения закрепляются
и незаметно переносятся на других: недуг растет и углубляется. Индивидуум,
неспособный к уважению, извращает все свои правоотношения. Не уважая себя, он
утрачивает духовное измерение для своих поступков (81) и оказывается не в
состоянии воспринять идею права; его дух не имеет за собою ни правосознания, ни
чести; его слово не может быть честным; он не чтит в себе ни правовой
уполномоченности, ни правовой обязанности; правоспособность его остается пустой
юридической фикцией и теряет свою духовную природу.
Не уважая другого человека, он измеряет его поступки и слова не мерилом чести и
права, но мерою корысти: он не понимает природы духа и силы правосознания и
потому не воспринимает истинного смысла чужих волеизъявлений; он не чтит в
другом ни его уполномоченности, ни его связанности; он не ценит чужого согласия
на совместное подчинение праву и не дорожит чужим уважением; и в результате
этого его правоотношения наполняются недостойным содержанием и вырождаются. Если
же это неуважение взаимно, то правоотношение превращается целиком в злую и
опасную мнимость: частно -правовая сделка превращается в организованный взаимный
обман, публично-правовая связь становится юридически прикрытым насилием. Болезнь
может охватить постепенно всю сеть правоотношений и разрушить духовную природу
общения. Тогда люди привыкают сплетать правопорядок, не признавая ни права, ни
своей и чужой духовности; правоотношения утрачивают свой духовный смысл, и
юридическая форма скрывает непосредственно за собою всеобщую вражду. В борьбе за
существование люди ищут уже не правовой победы, основанной на взаимном
признании, а беспринципной и хищной "победы во что бы то ни стало". Согласие
воль создает не солидарность, а условное, временное перемирие между врагами; ни
одна сторона не относится серьезно ни к своему, ни к чужому волеизъявлению; идея
права попирается, и от правопорядка остается обманная, праздная тень.
Тогда в жизни водворяется строй, всегда готовый к внезапному, полному распаду.
Недуг взаимного непризнания, как бы распаляемый изнутри демонами распри, крепнет
и восходит к своей вершине. Неуважающий самым неуважением своим утверждает в
чужой душе зло и будит в ней злобу: и непризнанная, неуважаемая душа, как эхо,
бессознательно отвечает на злое обращение злым ответом.
Вражда родит вражду, и звук раздора вызывает отголоски во всех душах.
Неуважение, закрепленное враждою, становится презрением; вражда, усиленная
презрением, превращается в ненависть; ненависть, сочетаясь с бессилием, заражает
души злобным страхом. Если неуважение отвергает духовное достоинство человека,
то презрение и ненависть отрицают его право на жизнь. Презрение само по себе
есть уже отрицание права на жизнь; ненависть есть уже убийство. Общественный
строй, насыщенный этими аффектами, воспитывает в душах настроение Каина . Люди
посягают друг на друга с постоянством и легкостью, совершая убийство - то
символически, то реально: то хулою и проклятием, то взаимным разрушением жилищ
(погром), то в революционных призывах, то в разбойном нападении словом и мыслью,
в статьях и на дуэли. Люди фактически живут в состоянии гражданской войны, и, по
слепоте своей, называют это состояние "правопорядком", и не могут изжить своего
недуга, потому что не сознают его, и, не сознавая его, болеют им ожесточенно,
беспомощно, унизительно.
Такому отношению граждан друг к другу соответствует больной политический режим,
основанный на взаимном неуважении власти и народа. Зараженное этим недугом,
государство осуществляет политическую трагедию неуважаемого гражданина и
презираемой власти. Власть, неуважающая гражданина, не может полагаться на его
собственный разум и на его собственную волю; она видит в нем не правоспособного
субъекта, а более или менее испорченный душевный механизм, который неспособен к
автономии (82) и потому нуждается в мелочной и неотвязной регламентации. Именно
отсюда родится идея "полицейского государства" и в особенности тоталитарного
государства. Автономный дух нуждается в свободе и способен к ней, хотя бы в
малой степени; душевный механизм не нуждается в свободе и не способен к ней: он
нуждается в организованном и сильном давлении на его страсти и желания - в
педантической опеке, в терроре в вечном политическом шпионаже всех за всеми.
Такая тоталитарная опека, основанная на неуважении, закрепляет в гражданах
дурные инстинкты и стремится не превратить их в благие мотивы, но создать для
них устрашающий противовес. Возникает режим устрашения и подавления; власть
каждым актом своим отрицает в душе гражданина духовное достоинство и духовную
самодеятельность- она как бы ежеминутно твердит ему: "ты не дух, а вещь машина,
робот", или "ты уже не дух", и поддерживает это отрицание систематическим
террором сверху. И, внемля этому голосу, гражданин незаметно вырождает свою
духовную жизнь, превращается в раба и привыкает трепетать и предавать (83). А
государственная власть приемлет этот трепет как свое достижение, как
политический успех и закрепляет его массовыми убийствами, этим последним
пределом духовного отрицания и неуважения.
Вследствие такого отношения к подданным власть оказывается оторванною от них:
она не питается их правосознанием и утрачивает истинный источник своего
духовного достоинства. Искусство уважать себя покидает ее, и, если подавление ей
удается, то она, не встречая противодействия, возносится в пустоте и предается
мании величия; если же подавление встречает отпор снизу, то она впадает в
растерянность и предается мании преследования.
Так, неуважаемый гражданин превращается или в раба, или ^революционера, а может
быть, совмещает черты обоих; а неуважаемая власть живет страхом, сея трепет и
трепеща, боясь мести и вымещая свой страх, враждуя с гражданами и воспитывая в
них "внутреннего врага", и губит в стране авторитет власти, права и государства.
Подобно этому гражданин, не уважающий свою власть, имеет больное правосознание и
разрушает свое государство. Не уважая свою власть, он не может и не хочет
строить с нею вместе правопорядок и культуру страны. В сущности говоря, он не
признает ее властью и не бережет ее авторитета, он не помогает ей, а мешает. Он
или отрицает власть совсем и, сознательно или бессознательно, предпочитает
безначалие (анархисты); или же он не признает именно эту власть и желает создать
новую. Однако, пребывая в этом неуважающем состоянии, он мало-помалу совсем
разучается ценить и созидать порядок правового властвования; он расшатывает в
себе культуру повиновения, но не вырабатывает в своей душе способность к власти.
Напротив, он приучается видеть во всякой власти насилие и считает всякое насилие
предосудительным и недопустимым. Поэтому он оказывается не в состоянии ни
поддерживать старую власть, ни создать новую. Если новая власть сложится помимо
него, он перенесет на нее свой механизм неуважения, а если он вступит в состав
новой власти, то он не сумеет ни утвердить ее авторитета, ни приложить ее к
делу: он только научит других неуважению к власти и развенчает сверху ее
авторитет так, как он доселе развенчивай его снизу.
 

 

ТРЕТЬЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ

Просмотров: 1 293
Человечество живет на земле в виде множества замкнутых и самобытных,
индивидуально-духовных центров, разобщенных телом и душою и в то же время
связанных единою, общею средою существования. В этой общей,
пространственно-материальной среде человеку неизбежно проявлять свои влечения,
удовлетворять свои потребности, овладевать вещами, преобразовывать их и
притязать на господство. При этом индивидуальные притязания людей оказываются в
конкурирующем сосуществовании, в состоянии соперничества, взаимного отрицания и
исключения. Столкновение интересов порождает между заинтересованными состязание,
и это состязание должно находить себе конец и разрешение. Однако оно может
разрешаться на путях, достойных духа, и на путях, недостойных его; и вот право
превращает это состязание в предметный спор о достойном способе жизни.
Право каждого человека на духовно-достойную жизнь может рассматриваться как
самостоятельный атрибут индивидуального духа, но в действительной жизни оно
является связью между людьми: тою гранью, которая связывает их своим пределом,
или, что то же, тою скрепою, которая разграничивает их совместность. В
действительности право возможно только там, где есть живое отношение между
людьми: право зарождается впервые как настроение воли и осуществляется впервые
как отношение духа к духу. Это отношение определяется как взаимное духовное
признание.
Отсюда третья аксиома правосознания.
Человеку невозможно жить на земле, не вступая в отношения с другими людьми: это
определяется самым происхождением и воспитанием его и закрепляется экономически
развитием потребностей и ростом населения. Но в то же время человеку невозможно
строить свои отношения к другим людям, не обращаясь к их душевному составу.
Задача его состоит не в том, чтобы избавиться от этих отношений, но в том, чтобы
обеспечить им духовно- и предметно-достойный уровень. Для этого ему неизбежно
обращаться именно к духовному составу других людей, взывать к нему,
воздействовать на него, рассчитывать на него и тем организовывать совместную
жизнь.
Люди могут относиться друг к другу различно, и способы этого отношения абсолютно
не равноценны - ни по мотивам, ни по внутреннему строению, ни по проявлению. Эта
разноценность имеет не только личный, субъективный характер "приятности" (60),
но и безусловный, объективный характер нравственной верности и духовного
достоинства. И вот каждый желает по отношению к себе и для себя лучшего и притом
объективно-лучшего отношения: каждый желает, чтобы его любили и уважали, чтобы
ему доверяли и благожелательствовали; каждому тягостно быть предметом злобы и
подозрения, презрения и ненависти. Но это "лучшее" отношение, более верное и
более достойное, творится именно духом и является зрелым проявлением духовной
жизни и духовного состояния. Всюду, где духовный уровень людей низок и
неустойчив, взаимные отношения их низменны и недостойны: они слагаются по
мотивам слепого своекорыстия, они превращают человека в простое средство,
строение их оказывается примитивным и упрощенным, проявление -грубым и
насильственным. Строй общественных отношений определяется в конечном счете
духовным уровнем людей, и всякая общественная организация покоится именно на
духовно зрелых и духовно сильных душах.
Это может быть выражено так, что правоотношение есть духовное отношение: ибо
право указывает людям объектив-
Но -лучшее поведение (61), а все объективно-лучшее воспринимается, познается и
осуществляется именно духом. Иными словами: так как право есть необходимая форма
духа (62), то правовая связь связует не просто душу с душою, а именно дух с
духом. Кто говорит о своем полномочии и о своей обязанности, тот утверждает о
себе. что он есть дух, т.е. что он имеет безусловное достоинство (63) и
способность к самоуправлению (64); мало того, он заявляет тем самым, что он
исповедует некие объективные и безусловные ценности, что он признает самую идею
права, т.е. ориентирует свою жизнь на идеях добра и справедливости, что он, по
слову Библии, "ходит пред лицом Божиим". Вступить в правоотношение значит именно
подняться мыслью и волею к идее права и к цели права (65), т.е. к духу как к
источнику живой правоты. Правоотношение как таковое вводит человека в сферу
духа, ибо оно предполагает живое отношение души к идее объективного блага как
мерилу жизни и деяний. "Юридическая форма" в отношениях имеет не только низшее
значение "полезности", "прочности", "определенности" и "вынудимости", но она
прежде всего исполнена высшего смысла: она предполагает в человеке духовное
достоинство, волю к цели права и способность к автономному самоопределению; она
ставит личное правосознание пред лицо объективного блага и заставляет человека
определить свое поведение, связать себя на основах самоутверждения и
самоограничения. Правопорядок как живая система правоотношений покоится на том,
что люди хранят в душе своей духовное измерение вещей и деяний и строят этим
свою жизнь: утверждают духовное начало в себе, устанавливают свой правовой
статус и точно так же утверждают духовное начало в других и устанавливают их
правовой статус.
Это означает, что правоотношение покоится на взаимном духовном признании людей.
Кто говорит о своем полномочии, тот подразумевает соответствующую ему
обязанность другого, но признать за кем-нибудь правовую обязанность значит
утвердить его правоспособность, т.е. признать его духовную природу. И точно так
же, кто говорит о своей обязанности, тот признает соответствующее ей полномочие
другого; а это значит утвердить его правоспособность, т.е. духовную сущность.
Правоотношение с вещью и с животным неосуществимо именно потому, что в них не
проявляется живой дух; они не способны к автономному волеизъявлению, к
автономному самообязыванию перед лицом объективного блага. Правоотношение в
настоящем и цельном составе своем возможно только между существами, обладающими
правосознанием; только они могут связывать себя изъявлением своего решения и
отвечать за принятые на себя обязательства. Но эти существа нуждаются, помимо
личной правоспособности, еще во взаимном духовном признании.
В основании всякого правоотношения лежит троякое признание, дважды
осуществленное. Во-первых, каждый из субъектов, вступая в правоотношение,
признает право как основу отношения, как форму жизни, как объективно значащую
идею (66). Во-вторых, каждый из субъектов признает свою духовность, т.е. свое
достоинство и свою автономию, как правотворящую силу (67). В-третьих, каждый из
субъектов признает духовность другого субъекта, т.е. его достоинство и его
автономию, как силу, способную к правотворчеству. Все эти акты признания не
требуются формально; и в действительности они могут отсутствовать; они как бы
молчаливо предполагаются, но именно это молчаливое предположение содействует
забвению о них, их утрате, их жизненному бессилию и вырождению. Однако в
строении правосознания все эти акты не только необходимы, но составляют самую
глубокую сущность правоотношения. Вступить в правоотношение значит согласиться
на совместное подчинение праву; это значит признать и себя, и другого способным
к познанию положительного права (68), к восприятию его объективного значения
(69), к признанию права вообще (70), и притом именно его цели и его достоинства
(71). Но понимание правовых норм и согласие подчиняться им предполагает в живом
существе не только наличность духовной силы вообще, но и значительную умственную
и духовную зрелость (72). При отсутствии этих условий правоотношение или
невозможно, или нелепо. Поэтому они должны быть налицо в каждом из участников; и
каждый должен знать о себе и о другом, что он удовлетворяет этим требованиям.
Иными словами: в основе всякого нормального правоотношения лежит взаимное
духовное признание; и потому действительные, повседневные правоотношения стоят
на высоте и соответствуют своему назначению лишь постольку, поскольку они
наполнены таким признанием, им созданы и им освящены.
Поэтому правопорядок должен рассматриваться как система взаимного духовного
признания. Такое признание осуществляется не только правом; оно лежит в
основании всего духовного общения людей: всякого спора, предполагающего
способность к мысли и волю к истине, всякой эстетической совместности,
предполагающей суждение вкуса и волю к красоте, всякой нравственной связи,
покоящейся на акте совести и на воле к добру, наконец, всякого религиозного
общения, возможного только между людьми, способными к молитве и ищущими
подлинного боговосприятия. Духовное общение требует, объективно говоря,
-двусторонней духовности, а субъективно говоря, - обоюдного духовного признания.
Но правовое общение есть именно духовное общение; поэтому оно является
разновидностью такого признания. В этом глубочайший смысл всякого правового и
политического единения. Такое понимание права и государства вновь обнаруживает
духовное братство всех людей (73); оно подтверждает также отсутствие
принципиального расхождения между правопорядком и евангельским учением о любви
(74): ибо отношение "в праве" и отношение "в любви" являются одинаково
разновидностью духовного признания.
Совершить духовное признание человека значит, во-первых, признать в нем
безусловное достоинство, присущее духу, и установить к нему соответствующее
отношение. В результате этого возникает уважение к человеку. Это значит,
во-вторых, признать в нем волю к объективному благу, в данном случае волю к
праву и к цели права. В результате этого возникает доверие к человеку. Взаимное
уважение и взаимное доверие лежат в основе всякого правоотношения - и частного,
и публичного; ими связуются и граждане друг с другом, и граждане с властью, и
власть с гражданами. Вне этих форм взаимного признания правопорядок не может
существовать, ибо с их исчезновением неизбежно исчезает всякое единение и всякая
солидарность.
Если в основе уважения к себе лежит чувство собственного достоинства, то
уважение к другому предполагает живое восприятие его духовности и его
достоинства. Но для того чтобы воспринимать в другом эти основные признаки
человечности, необходимо иметь в самом себе орган и мерило для них; надо знать
по собственному опыту, что есть дух, каково его достоинство и каковы его способы
жизни. А это дается только через духовное самоутверждение. Только в
непосредственном уважении к своему духовному достоинству человек научается
уважать чужое достоинство, и если школа этого непосредственного опыта изменяет
ему, то научиться уважению к другим ему уже негде. Вот почему человек,
неуважающий себя, не умеет уважать и других; и обратно: искусство уважать других
есть лучший признак удавшегося духовного самоутверждения (75).
Тот, кто признает духовность другого человека и его достоинство, - утверждает в
нем начало абсолютного блага как живую сущность его личности; уважающий
усматривает в уважаемом благую силу (76), способность к осуществлению
безусловных ценностей; он утверждает его сродство с природою объективно-высшего
и объективно-совершенного, или, что то же, он утверждает подлинное присутствие в
нем божественного начала - духовной силы. Человек не может уважать человека,
если он не воспринимает его как явление абсолютного достоинства. Предполагать в
другом наличность такого достоинства можно и должно всегда; доказательству в
каждом отдельном случае подлежит не духовная способность человека, а ее большее
или меньшее отсутствие. Поэтому принципиально прав не тот, кто предпочитает
уважать немногих избранных -за что-нибудь исключительное, - но тот, кто готов
уважать каждого человека, делая исключение для неуважаемых.
Однако для того чтобы эта готовность превратилась в живое, подлинное настроение,
она должна получить предметное основание в душе того, кто притязает на уважение.
Духовное самоутверждение должно быть присуще не только уважающему, но и
уважаемому. Тот, кто требует духовного признания от других, должен признавать
свою духовность сам и утверждать ее чувством, волею и жизненными делами. Он
должен действительно, предметно заслуживать духовного признания, чувствовать
себя достойным его и держать себя в качестве достойного. Уважение возникает и
слагается автономно; оно чаще всего вырастает в душе незаметно и обыкновенно
вступает в сознание тогда, когда упрочится и созреет. Нельзя уважать по приказу
или по принуждению, но каждый может воспитать в других уважение к себе. И для
этого надо не казаться духом, а быть им, не симулировать чувство собственного
достоинства, а иметь его. Природа духа такова, что живое присутствие его придает
человеку особую силу и объективную почтенность; человек приобретает некую
подлинность бытия, особую интенсивность жизни; его личность становится
значительной и сама по себе, и для него самого, и для других; и эта сила его еще
увеличивается от спокойного самопризнания. Поэтому для того чтобы человека
духовно признавали, он должен сам осуществлять духовное самоутверждение; для
того чтобы человека уважали, он должен уважать себя сам и иметь к тому
действительные основания. Тот, кто не умеет уважать себя, не сумеет ни уважать
других, ни соблюсти и упрочить чужое уважение к себе. Третья аксиома
правосознания органически связана с первою.
 

 

НЕДУГИ АВТОНОМИИ

Просмотров: 880
Правосознание, не выковавшее себе автономной формы, есть незрелое или недугующее
правосознание; и потому жизнь всегда может привести его к страданиям и
унижениям.
Гражданин, лишенный автономного правосознания, не способен ни к самообладанию,
ни к самодеятельности, ни к самоуправлению. Он может блюсти порядок и верность
праву только под давлением чужой воли. Он нуждается в угрозе для того, чтобы не
стать правонарушителем; ему необходимо наказание потому, что он постоянно
склонен стать виновным преступником (56). Совершая правонарушения и
преступления, он, однако, не тяготится своим противоправным состоянием потому,
что право не признано и не принято его волею. Если же оно прямо противоречит его
насущному интересу, то он быстро возводит безнаказанное правонарушение в
доблесть и незаметно превращается в профессионального преступника.
Такой недуг становится бедствием, если гетерономная форма жизни почему-нибудь
отпадает: если, например, государственная власть оказывается бессильной или
усваивает принцип "непротивления". Тогда наступает политическое разнуздание,
которое вызывает в душе зверя и, превращаясь в систему, создает войну всех
против всех. Политическое непротивление деморализует и разлагает душу, лишенную
автономного правосознания: оно научает ее вседозволенности и предоставляет ее
инстинкту простор и разгул, не сообщив ему форму благородной воли. И тогда душа
человека утрачивает всякое руководство и впадает в полное беззаконие.
Общественная жизнь лишается всякой правовой формы и превращается в бесформенный
хаос.
Но если власть, обороняющая правопорядок и организующая отпор дефективному
правосознанию, позволит инерции увлечь себя и создаст режим политического
угнетения, устойчивый и систематический, то она закрепит в душах неспособность к
правовому самоопределению и подготовит новые беды и падения.
Насилие не воспитывает душу к автономии, но запугивает ее и насыщает ее злобою и
ненавистью. Запуганный "не смеет" до тех пор, пока не осмелится (57), а раз
осмелившись, он без стеснения изливает свою злобу и осуществляет свою ненависть.
Насилие "заставляет" человека, не сообщая ему предметных убеждений, и потому
победа его есть мнимая победа и обозначает собою унижение души. Унижение,
возведенное в систему, уродует душу, повреждает ее духовные корни (58) и
извращает ее жизненные пути. Автономное правосознание живет личным, свободным
убеждением, но свободного убеждения не может быть в душе подавленного и
запуганного человека. Привыкший жить чужим разумом и чужим решением, он
незаметно утрачивает центр тяжести своего духа и превращается в какой-то
трагикомический придаток другого существа или какой-нибудь тоталитарной партии;
он привыкает к внешнему руководству, но не научается внутреннему, он может
только усваивать веление со стороны и уже не слышит голоса собственного духа и
разума. Постепенно угасает активность его ума, слабеет его волевой почин,
умаляется, сфера его самодеятельности. Он уже не может жить без надзора и опеки;
он уже не в состоянии нести всю полноту ответственности за свои поступки; его
дух хиреет, его жизнь становится унизительной.
Так, режим, подавляющий автономию духа, воспитывает в гражданах безмолвие и
пассивность. Подавленный гнетом власти и ее запретов, человек привыкает видеть
нечто запретное во всякой духовной самодеятельности - в самостоятельном волении,
мышлении и действовании. Для того чтобы действовать, ему необходимо приказание
или по крайней мере разрешение предержащей власти; и жизнь его проходит в том,
что он все ждет приказа и все боится запрета; и когда получает разрешение, то
уже не умеет и не хочет им воспользоваться; а когда получает запрещение, то
облегченно вздыхает и успокаивается. Люди привыкают смотреть на себя как на
пассивное орудие чужих велении, и это запуганное самочувствие окончательно
убивает в них уважение к своему духу. Творческая инициатива не свойственна
запуганной душе; благородная активность ее подавлена, и потому предприимчивость
ее питается исключительно жадностью и злобою. Но именно поэтому человек,
возросший при таком режиме, оказывается неспособным к общественной
самодеятельности - по слабоволию, и к политическому созиданию - по
зложелательству и порочности. Никакой тоталитарный режим не воспитывает в людях
самостоятельный характер и способность к самоуправлению. Именно поэтому
революции нередко завершаются сначала левым, а потом правым деспотизмом.
Пассивный человек привык чувствовать себя свободным от политического бремени и
ответственности; он возлагает свои надежды на власть, рассчитывает на нее и в
лучшем случае умеет лишь связно высказать свои претензии. Зато бездеятельное
критиканство доставляет ему настоящее удовлетворение; в сущности говоря, он всем
и всегда недоволен и втайне убежден, что он сам сумел бы сделать все несравненно
лучше; поэтому он с наслаждением отвергает и поносит, возносясь в пустом
воображении и не видя своей духовной немощи. Он привыкает жить на иждивении
своей родины и желает получать все в готовом виде; он умеет брать, но не умеет
нести служение, и, получая от родины все блага правопорядка и культуры, он не
считает государственное дело своим, не дорожит своим участием в государстве,
бежит от повинностей и не умеет любить свою родину. То, что он берет, он берет
как естественную дань и, не замечая, что эта дань становится подачкой, развязно
бранит дающую власть за то, что она дает "мало". Такой человек является не
гражданином, а подданным, носящим в душе своей уклад ленивого холопа. И бывает
так, что в этом укладе растут и воспитываются целые поколения, умеющие говорить
в политике только самоуверенное "нет" и бессмысленное "долой", но не способные
произносить ответственное "да" и творческое "да будет".
Когда же политический гнет порождает в душах протест и не дает ему исхода, то
гонения его вызывают к жизни новый глубокий недуг, уже подготовленный
беспредметною оппозиционностью, - больное правосознание революционного подполья.
По идее подпольный революционер есть "героическая натура", восставшая против
политического гнета и ведущая самоотверженную борьбу за свободу и
справедливость. Однако политический протест, сделавшийся профессией, и
революционное настроение, заменившее собою правосознание, - постепенно уродуют
его дух настолько, что героизм его превращает в болезненное противоречие, а
самоотвержение его не соблюдает достоинства того самого духа, за свободу
которого он, по-видимому, борется.
Систематический протест приучает его ум и волю к чистому и непреклонному
отрицанию; отрицание, обращенное против политического строя и хозяйственного
уклада его собственного государства, ставит его в открытый и напряженный
конфликт с действующими законами, отрывает его правосознание от положительного
права, противопоставляет его осуждаемому правовому и экономическому укладу жизни
и незаметно делает его врагом не только режима, поддерживающего правопорядок, но
и самого правопорядка. Поставив себе задачу насильственно свергнуть существующий
режим, он восстает одинаково против личного состава власти, против ее
воленаправления, ее политики, наконец, против самого ее существования. Его
отрицание распространяется уже не на видовые отличия этого режима и этой власти,
но захватывает незаметно для него самого и сущность права и государства. Осуждая
лояльных граждан, он силится расшатать их правосознание посредством пропаганды и
агитации и тем подрывает самые основы правопорядка, самые коренные устои
государственности. Революционер отказывается сознанием и волею признавать
государственный центр своей страны, он искореняет в себе волю к государственному
единению и стремится отнять эту волю и у других. На преследования он отвечает
ненавистью, на репрессии - ожесточением и местью; он оставляет свой легальный
статус, и вся жизнь его превращается в организованный обман, в притворство, в
укрывание и обдуманное, планомерное нарушение права.
Движимый ненавистью и ожесточением, он начинает понимать свою ближайшую
революционную задачу как самодовлеющую, порывает с единой и объективной
государственной целью и решает, что его задача оправдывает все и всякие
средства, и поэтому всякое правонарушение кажется ему допустимым, всякая ложь -
позволенной, всякий успех- желанным; чувство элементарной порядочности смолкает
в его духе, мораль объявляется предрассудком, правосознание разлагается в самом
корне. Гонения раздувают его злобу до неестественных размеров; за неудачу и
позор своего врага - правящей власти - он готов заплатить любою ценою, хотя бы
унижением своей родины (пораженчество) или гибелью своего государства (тяготение
к интернационализму). Постепенно он совсем отрывается от духовно-национальной
почвы, делается государственным изгоем и окончательно превращается в
"интернационалиста". Он теряет всякую связь с духовной культурой своего народа,
не живет ею, не дорожит ею, и от всей его национальной принадлежности остается
только противогосударственное настроение, вскормленное ненавистью из подполья.
Революционность его утрачивает свое былое содержание, определявшееся
первоначально целью права; она становится сплошным отрицанием, больным
направлением воли и соответственно этому заполняется больными,
духовно-противоестественными, пагубными химерами. Героизм его превращается в
пустую форму, в неоправдавшийся личный пережиток ибо бывший "герой" живет и
действует как беспочвенный, озлобленный искатель мировых революционных
приключений, как безродный авантюрист, враг своего государства, губитель своей
родины.
 

 

ВТОРАЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ

Просмотров: 1 155
Человеку как существу духовному невозможно жить на земле вне права, ибо оно
определяет и поддерживает социальные грани индивидуального духа. Именно для
этого право необходимо живому духу, оно свойственно ему и только ему. В качестве
материальной вещи человек совсем не нуждается в праве: груда камней или трупов
индифферентна ко всякому правовому определению; она просто не подлежит правовому
измерению. Но в качестве живого организма, хотя бы одушевленного и
сознательного, человек может обойтись без права в его истинном и глубоком
значении; он будет заменять его суррогатами: произвольными велениями,
выработанными душевными механизмами, привычками, закрепленными страхом, обманом
и настойчивостью, а в критические моменты прямым насилием-поединком, "наводкою",
набегом, убийством, войною. Именно духовный и только духовный состав человека
может решать столкновения человеческих притязаний на основе идеи права, исходя
из подлинной воли к объективному благу.
Но в таком случае право есть знак духа, его создание, орудие, его способ жизни
(45) . Оно должно выражать и в действительности более или менее совершенно
выражает природу духа. Так, абсолютная ценность духовных содержаний сообщает
праву его значение, его безусловную основу, его достоинство, а необходимая духу
форма или способ его жизни сообщает праву его основной закон - автономию.
Именно этим определяется вторая аксиома правосознания.
Автономия или самозаконность есть подлинная, основная форма духа; это присущий
ему, необходимый для него способ бытия и деятельности.
Быть духом - индивидуумом или социальной организацией - значит определять себя и
управлять собою; это значит иметь силу, направляющую жизнь к благим целям.
Управлять собою значит волею решать о своих действиях и выбирать свои жизненные
содержания, утверждать свое достоинство и свои силы и в то же время
устанавливать и соблюдать свои пределы, отстаивать свои полномочия и исполнять
свои обязанности. Духовному существу подобает самому усматривать и знать, что
такое добро и зло, где кончается право и где начинается обязанность, самому
искать и находить, находить и решать, решать и поступать согласно своему решению
и, совершив деяние, открыто исповедовать, что совершил его сознательно и
преднамеренно, следуя собственному убеждению и заранее принимая на себя всю
ответственность за содеянное. И если деяние окажется ошибочным и виновным, то
мужественно принимать и нести свою вину, не отыскивая мнимых оправданий и не
унижая себя малодушною ложью; если же деяние окажется верным и правым, то
спокойно признавать свою заслугу, не впадая в уничижение, не предаваясь гордыне
и памятуя о смирении перед лицом Божиим.
Духовная жизнь есть самодеятельность в осуществлении высших предметных ценностей
(46).
Она есть, прежде всего, деятельность. Быть духом значит определять себя любовью
к некоему объективно-ценному предмету (47). Но духовная любовь есть состояние не
расслабляющее, а творчески напрягающее душевные силы; любить значит иметь
активное желание, значит питать некий предметный голод, добиваться
неосуществленного или, по слову Платона, испытывать подъем и богатство сил от
чувства лишенности. Любовь есть самый могучий двигатель; пассивная любовь есть
не любовь, а мечта о любви или больное вожделение. Поэтому духовное состояние
есть состояние активное; оно естественно изливается в систему организующих
действий, в осуществляющую борьбу. И там, где царит пассивность, где активность
пресекается расчетом, страхами, ленью или просто инстинктом самосохранения, там
нет любви, нет духовной жизни, нет ни патриотизма, ни религии. Быть духом значит
найти в самом себе живой источник для деятельности во имя любимого предмета. Вот
почему духовная жизнь есть самодеятельность.
Однако это есть самодеятельность, направленная именно на осуществление высших,
безусловных ценностей. Это есть самоопределение в мысли, активно восходящей к
истинному знанию, в волении, свободно обретающем свой совестный корень, в
воображении, самобытно осуществляющем законы подлинной красоты, в чувствовании,
искренно любящем все живое и целостно радующемся совершенству Божества (48), в
труде, умножающем достояние и богатство семьи и родины. Вот способ бытия и
жизненные содержания, присущие духу. Вне этих ценностей и вне автономии - нет
духовной жизни; приближение к ним есть приближение к ней. И все, что нарушает
этот способ жизни и эту самодеятельность, все, что не служит автономности и
предметности (49) человеческой жизни, - все является враждебным единому, общему
интересу народа, государства и человечества.
Согласно этому гражданин есть не отвлеченная единица, не объект власти и не
просто психо- физиологический индивидуум, но существо духовное, такое, для
которого автономия нужна как воздух. Быть гражданином в истинном смысле слова
значит вести автономную духовную жизнь, иметь автономное правосознание и строить
им свою жизнь и жизнь своего государства.
Быть гражданином значит прежде всего иметь самостоятельные убеждения в том, что
есть добро и зло, в чем состоит сущность человека и его назначение, что такое
право и государство и какова их высшая цель. Гражданину необходимо иметь
самостоятельные убеждения по вопросам политики: он должен понимать сущность
государства и власти, он должен понимать духовную природу и назначение политики
и, главное, он должен иметь сознательную и зрелую волю к объективной цели права
и государства. Вне этого гражданин не способен ни к личному, ни к политическому
самоуправлению, и если он все-таки именуется гражданином, то являет собою нечто,
не соответствующее этому званию. Звание дееспособного гражданина предполагает в
человеке умственную и волевую - духовную зрелость. Подавленная, угнетенная
личность, "причастная разуму лишь настолько, чтобы понимать чужую волю, но не
настолько, чтобы иметь свои убеждения и решения" (Аристотель), неспособна к
устроению жизни - ни своей, ни семейной, ни общинной, ни государственной. Ибо
признание блага, выбор цели и организация ее осуществления недоступны существу,
страдающему духовным малоумием.
Напротив, гражданин, ведущий автономную духовную жизнь, является истинным
строителем жизни - как внутренней, душевной, так и внешней. И для этого
строительства ему безусловно необходимо, чтобы его внутренняя автономия находила
себе нестесненное внешнее проявление. Он должен иметь возможность определять
себя вовне так, как определяет он себя внутренне: ему необходимо правовое
признание и правовая гарантированность личной свободы. Напрасно стоики и аскеты
пытались построить жизнь вне прав личной свободы: отказ от внешнего проявления
духовной автономии урезывает расцвет духовной жизни и умаляет продуктивность ее
горения; этот отказ вносит глубокий раскол в цельность человеческого существа,
лишая индивидуальный дух его верного знака и повергая внешний состав человека в
состояние неодухотворенности; не говоря уже о том, что самый отказ от
осуществления этих прав и от борьбы за них есть уже осуществление внешней
свободы духа, хотя и негативное. Напрасно также сторонники деспотизма пытаются
даже доселе утвердить правопорядок и государственность вне автономного субъекта
прав; право и государство бессмысленны и эфемерны вне правосознания (50), а
правосознание бессильно и бесплодно вне сферы свободного - частного и публичного
- изволения. Связь между гражданством и личной свободой есть связь взаимной
обусловленности: человек, совершенно лишенный права на внешнее самоопределение,
никогда не станет гражданином, ибо нельзя научиться дышать без воздуха; и в то
же время нелепо предоставлять права свободы тому, кто совсем лишен гражданского
правосознания, ибо что же будет делать с воздухом существо, совершенно не
умеющее дышать? Свобода самоопределения, высшее духовное благо, - может
оказаться опаснейшим ядом, губительным для индивидуума и для народа. Однако эта
обнаружившаяся вредность свободы будет свидетельствовать не о ее ненужности или
обреченности, но о необходимости систематического внутреннего подготовления к
ней. Свобода совести священна, но она мертва и безразлична для того, кто живет
без веры и убеждений. Свобода слова есть драгоценное средство для оформления
духа, но как предоставить ее человеку, способному произносить лишь хулу и
оскорбление? Свобода печати не есть право распространения лжи и клеветы; свобода
собраний не есть право погрома; свобода собственности не есть право шиканы ,
т.е. злоупотребления своей собственностью. Ибо всегда и во всем: внешняя
автономия имеет смысл только как проявление внутренней автономии. Иными словами:
правопорядок невозможен без правосознания, а правосознание требует духовной
автономии. И обратно: именно духовная автономия обусловливает здоровое
правосознание и только такое правосознание способно вынести бремя внешней
свободы.
Все это можно выразить так в основе внешнего самоопределения человека должна
лежать духовная зрелость. Поэтому раб может быть поистине освобожден не внешне,
но внутренне, и только внутренне. И если он получит внешнюю свободу
преждевременно, то он не сумеет воспользоваться ею до тех пор, пока не освободит
себя духовно. Вывести из рабского состояния не значит снять с раба внешние цепи
и внешние запреты, но значит помочь ему перестать в них нуждаться. Освободить не
значит разнуздать, но значит научить свободному признанию прав и обязанностей.
Освобождение есть выход не в беззаконие, но в автономную закономерность. Это
означает, что, в сущности говоря, нельзя освободить другого; свободу можно
приобрести только самому - в самостоятельном напряженном борении за духовную
автономию. Свобода добывается только через самоосвобождение, и притом через
предметное самоосвобождение. Человек, не сумевший освободить себя внутренне, не
может быть творцом внешней, общественной свободы, но в лучшем случае лишь ее
пассивным участником, ибо внешняя свобода в ее истинном смысле есть простое и
естественное проявление внутренней свободы. Вот почему мудрый политик, вводя
политическую свободу, сообразуется с культурным и духовным уровнем масс: он
твердо знает, что духовная зрелость народа неизбежно примет форму политической
свободы; тогда как преждевременно захваченная или несвоевременно дарованная
свобода может оказаться напрасным и гибельным даром.
 

 

НЕДУГИ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ

Просмотров: 1 112
Человек, не знающий о своем духовном достоинстве, те не испытывающий его, ведет
жизнь уродливую, униженную, больную; и недуги его являются глубоко
поучительными: они могут быть описаны как недуги духовного самоутверждения.
В основании духовного уважения к себе должно лежать верное восприятие себя, а не
иллюзия и не болезненное самомнение, подлинное духовное достоинство, а не
выдохнувшийся внешний знак отживший преимуществ, личный акт самоутверждения, а
не чужие, может быть, ошибочные или лживые изъявления. Чувствование себя как
благой силы должно быть не случайным и не эфемерным, но подлинным и предметным
самочувствием. Оно не может быть и не должно быть заменяемо никакими
суррогатами: ни мечтательным воображением о своих мнимых достоинствах и о своем
"историческом предназначении", ни пустою гордостью или культивированием
формальной "чести", ни случайным и изменчивым приговором "общественного мнения",
ни корыстным и капризным "народным плеском". Чувство собственного духовного
достоинства имеет в основе своей опыт лично-самостоятельный и в то же время
ценностно-предметный. Субъект права должен быть живым, самостоятельным
хранилищем духовного достоинства, и всякий недостаток этого опыта - дефект
самостоятельности или дефект предметности - делает правосознание зыбким и
шатким, жизненно слабым и неустойчивым.
Человек, уважающий себя лишь потому и лишь постольку, поскольку его уважают
другие, - в сущности говоря, не уважает себя: его духовное самочувствие зависит
от чужих, вторичных впечатлений, т.е. от чужой неосведомленности и
некомпетентности; на самом же деле его снедает чувство собственной малоценности,
тщеславие и жажда внешнего успеха; и если этот успех и популярность изменяют
ему, то он перестает чувствовать свое духовное достоинство и личность его
утрачивает свою форму. Подобно этому человек, уважающий себя лишь за свои
мнимые, или чисто внешние, или эмпирически-случайные свойства -за то, что не
составляет его духовного существа (за силу, за красоту, за богатство),-в
сущности говоря- уважает не себя: его духовное самочувствие зависит от того,
что, может быть, и принадлежит ему, но что не есть он сам, т.е. от случайных и
не существенных, не самоценных и преходящих акциденций его личности; на самом же
деле он собирает мнимые богатства и умножает свою силу или свое имущество, но не
утверждает внутреннего достоинства своего духа.
Еще плачевнее состояние того человека, который совсем не умеет уважать себя и
привык к этому настолько, что совсем не испытывает своего духовного достоинства.
Однажды, может быть в детстве, душа такого человека не выдержала испытания,
свалившегося тяжелым бременем на ее самочувствие; она не вынесла напора со
стороны внешних обстоятельств или со стороны своих собственных инстинктивных
влечений, не справилась с жизненным заданием и ответственностью, поддалась,
подчинилась и в самом подчинении нашла отраву некоторого наслаждения. Акт
духовного самоутверждения не удался; душа не устояла в борьбе и согласилась,
подавленная и униженная, на свое унижение. Ей не удалось утвердить себя как
силу, а согласившись на унижение, она поколебала веру в себя и в свою благую
природу. Раз подчинившись своим страстям или чужой воле и открывши больную
сладость в подчинении и унижении, душа оказывается уже не в силах выковать себе
личную форму духа. Она не видит своего достоинства и не уважает себя, а так как
скрыть это самочувствие невозможно, то другие незаметно привыкают не уважать ее
и тем закрепляют ее неуважение к себе. Человек постепенно приобретает душевный
уклад раба, привыкшего не уважать себя. И трагизм его положения обнаруживается с
особенною силою именно тогда, когда он пытается освободить себя внешним бунтом
или восстанием: этот бунт не освобождает его, ибо оковы его имеют внутреннюю
природу; этот бунт обнаруживает только, к чему способен человек, лишенный
чувства собственного достоинства, а бремя неуважения к себе совлекает
восставшего обратно в состояние приниженности. Именно таковы, например,
последствия телесных наказаний, особенно вынесенных в раннем детстве, и только
духовная слепота могла создать народную поговорку о преимуществе битого перед
небитым.
Понятно, что правосознание таких людей, не уважающих себя или уважающих "не
себя", страдает глубокими недугами. Их личность является как бы лишенною корня и
ствола; она ведет призрачное, несамостоятельное существование; строго говоря,
она имеет только человекообразную видимость бытия. Она является лишь медиумом
своих страстей и чужих влияний - индивидуальных и социальных; эти влияния в
каждый данный момент вступают между собою в компромисс, который и определяет
собою ее поведение. Поэтому она не в состоянии определять свою жизнь
самостоятельными решениями, строить свою судьбу и вести борьбу за поставленные
себе цели. Утратив свой духовный центр, она ослабила или даже разложила тем
самым центр своего изволения и заменяет волю - упрямством, уважение к себе -
самолюбием, чувство собственного достоинства -тщеславием. Душа переживает
духовное вырождение и, может быть, даже разложение.
Неутвержденное и неокрепшее или раз поврежденное и неисцелившееся чувство
собственного достоинства подрывает в человеке доверие к себе и к своим силам. В
глубине его личного духа образуется некая пустота и зияние, обессиливающее его
жизненный акт и делающее его неспособным к стойкому и мужественному
сопротивлению силе вещей и людей. Всякое испытание пробуждает в нем
растерянность, сомнение в себе и страх; трепет и трусость вселяются в его душу и
уводят ее на путь недостойной уступчивости и покорности. Такой человек
оказывается неспособным ни к духовному самоутверждению, ибо он превращает его в
разгул страстей; ни к душевному самоотвержению, ибо он не имеет живого отношения
к высшей ценности, к святыне. Истинное самоотвержение есть отказ не от духа, а
от души во имя духа, и потому оно предполагает истинное уважение к духу и к себе
и ведет не к унижению, а к утверждению личного достоинства.
Не уважать себя - значит испытывать свою слабость в добре. И тот, кто приемлет
эту слабость и примиряется с нею, - вынашивает в себе приниженное самочувствие и
стоит всегда на пороге новых унижений; раз "махнув на себя рукой", он пребывает
постоянно накануне нового духовного падения, все легче переступая грань
морального и правомерного. А тот, кто не примиряется со своею слабостью, но не
может и утвердиться в добре, тот пытается утвердить свою силу помимо добра или в
противовес ему и превращает свою жизнь в своеобразную смесь из цинизма и
лицемерия.
Если же, в довершение всего, в душе человека шевелится сознание своей
недостойности или плохости, а самолюбие является повышенным и обостренным, то
возникает так называемый подпольный характер, во всей его несчастности и
уродливости. Человек начинает испытывать свое собственное неуважение к себе как
неуважение других к нему, чувство своей исконной неудачливости не дает ему
покоя; каждое чужое преимущество является для него как бы оскорблением, и жизнь
его постепенно превращается в сплошную, бередящую и непрощаемую обиду. Душа
терзается голодным самочувствием, которого она иногда не может даже осознать;
это самочувствие не может удовлетвориться никаким внешним успехом; не может
насытиться никакою лестью, ибо спасение ее вообще не может прийти извне.
Успокоение может наступить только от центростремительного обращения души, только
от целительного акта духовного самоутверждения; а этот акт не может быть
осуществлен по сознательному, произвольному решению, ибо душа бежит от
невыносимого зрелища собственной пустоты, недостойности и уродства и хоронит
свой недуг и свои страдания в глубоком подполье бессознательного; и, вытесняя
свой недуг, она теряет доступ к нему и власть над ним, запутываясь в трагической
безвыходности.
И при всех этих исходах человек не находит предметной основы жизни и блуждает в
страданиях и унижениях, порочный и несчастный, отвергнутый собою, неоправданный
и непримиренный.
Утратить предметную основу жизни значит утратить духовное измерение вещей и
деяний, утратить всякий критерий объективной ценности. Жизнь такого человека
становится истинным царством пошлости, ибо пошлость есть слепота души к
объективной значительности предметов. Духовно слепая душа живет убогими
содержаниями и скудными мерками личного быта; она воспринимает все в плоскости
своих потребностей и страстей и измеряет жизнь интересом и силою. И именно
поэтому ее жизнь превращается в болото заблуждений, слабостей и пороков. Но
главное заблуждение ее в непризнании духа, его объективности и безусловной
ценности. Человек пребывает в наивной, непосредственной уверенности, что
"главное в жизни - это он", а в нем самом важнее всего - чистое личное,
"интимное", эмпирически-единичное, субъективное; а отсюда уже недалеко до
предпочтения всему - своей потребности, вспыхнувшей в данный момент. Именно в
этом духовный корень всякой продажности.
 

 

ПЕРВАЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ

Просмотров: 1 057
Все аксиомы власти могут быть по существу сведены к тому что политика как живая
деятельность служит всегда в конечном счете духу, ради него утверждая "правое
право" и созидая государственное единение. Достойная и творческая жизнь
человеческого духа остается высшею целью политики, а положительное право и
государственная организация являются средством. Политика стоит на высоте только
тогда, если она остается верна своей верховной цели. Это означает не только то,
что она должна служить ограждению и организации духовной жизни народа, но что
самое это служение должно совершаться на путях, достойных духа и соблюдающих его
законы. Нелепо прибегать к средству, убивающему цель; бессмысленно ограждать
жизнь духа, попирая его сущность и угашая его огонь. Политика, убивающая
духовную жизнь или хотя бы не содействующая ее воспитанию и расцвету, являет
глубокое жизненное противоречие: она не только отрывается от своей цели, но
пресекает источник своей собственной жизни и тем предает себя вырождению и
гибели. Ибо политика в ее истинном значении творится лучшими, существенными и
глубочайшими силами души, т.е. духом, и служит тому самому, чем творится. И
потому она должна не попирать, а блюсти законы духа.
Духовным называется такое состояние души, которое является восприятием,
переживанием и осуществлением верховной, объективной ценности (30). Такое
состояние, превращающее душу в живой орган Божией жизни, открывает человеку его
назначение и в то же время указует ему подобающие и необходимые ему формы бытия.
Притязание человека на эти, духовно необходимые eму формы жизни есть
обоснованное, верное, правое притязание, или, что то же, оно имеет за собою
естественное право. Отсюда уже ясно, что духовная жизнь немыслима вне правого
права и что переживание естественного права как объективной ценности есть само
по себе духовное состояние. Эту связь между духом и правом можно выразить так:
необходимые формы духа составляют основы правосознания. Ибо тот, кто предметно
переживает право, -усматривает, что в основе его всегда лежит живое и правое
притязание человека на духовность, или, что то же, притязание на известные
духовно-необходимые формы жизни. Но, если необходимые и верные формы духа
составляют основы правосознания, т.е. его необходимые мотивы и способы жизни, то
теоретическое выражение придает им вид аксиом.
Аксиомы правосознания суть его основные истины, которым в жизни соответствуют
основные способы бытия, мотивирования и действования. Всюду, где есть
правосознание, там имеются налицо эти способы жизни, и чем зрелее правосознание,
тем эти способы жизни оказываются сознательнее, устойчивее и в качестве мотивов
сильнее и чище. Чем духовнее человек, тем вернее он законам своего духа; так что
эти универсальные законы или способы жизни являются одновременно- и
конститутивными формами человеческого духа, и в их чистом и целостном виде его
нормами. Человек живет по этим законам даже и тогда, когда духовность вспыхивает
в нем случайно, слабо или бессознательно; тогда он осуществляет их искаженно,
нецелостно, смутно и беспомощно. Но в одухотворенной душе эти способы жизни и
действия превращаются в главные и единственные, и тогда они слагают привычный и
устойчивый уровень человека - его атмосферу, его характер, иногда незаметный и
для него самого, и для других. Законы духа образуют тогда как бы художественную
форму души, неотрывную от всех ее содержаний; эта форма незримо присутствует в
каждом движении чувства, в каждом решении воли, в каждом проявлении и действии
человека; душа как бы цветет и расцветает по законам духа, ибо они стали ее
собственными законами. Нормы как бы становятся реальными способами жизни, и
правосознание достигает своей законченной зрелости.
Такими аксиомами правосознания являются: закон духовного достоинства, закон
автономии и закон взаимного признания.
Форма человеческой жизни определяется в основе тем, что человек есть не простое
живое существо, и не только существо, одаренное душевными способностями, но
существо духовное. Правда, на низшей ступени духовная природа человека остается
в потенциальном состоянии и имеет вид пробуждающейся способности или
зарождающегося, но предметно еще не определившегося влечения. Однако и в таком
виде человеческая душа остается живым духовным существом, т.е. не только
способностью к объективно-ценным содержаниям, но и силою, имеющею необходимый
для этих содержаний способ жизни. Человек, даже самый первобытный, таит в себе
волю к духу, форму духа и способность к духу (31). И именно этим утверждается
первая и глубочайшая основа его бытия и его деятельности -присущее ему духовное
достоинство и живое чувствование его в самом себе.
Чувство собственного достоинства есть необходимое и подлинное проявление
духовной жизни; оно есть знак того духовного самоутверждения, без которого
немыслимы ни борьба за право, ни политическое самоуправление, ни национальная
независимость. Гражданин, лишенный этого чувства, - политически недееспособен;
народ, не движимый им, - обречен на тяжкие исторические унижения.
Чувство собственного достоинства зарождается в душе человека как результат
подлинного, хотя бы элементарного и формального духовного опыта. Такой опыт
удостоверяет человека в том, что он действительно способен к осуществлению или
восприятию чего-то безусловно ценного, что и ему дано пережить реальную встречу
с жизненным заданием и в этой встрече принять и выдержать бремя труда и
ответственности. Хотя бы в малейших размерах, хотя бы смутно и неосознанно, хотя
бы в жизни элементарного инстинкта - но человек должен почувствовать себя
носителем некой "миссии", с честью вышедшим из предначертанного ею задания; стоя
лицом к лицу с некою опасностью, или с чужою силою, или хотя бы с трудною
житейскою задачею, он должен связать с ее преодолением свое личное самочувствие
и выйти из этого положения победителем. Перед лицом противодействующей или
наступающей силы инобытия - человек должен совершить напряжение своих лучших и
основных сил и устоять в борьбе. И тогда в нем утвердится чувство собственного
достоинства. Понятно, что это чувство получит духовный характер и духовное
значение именно тогда, если у человека было живое чувство, что он стоит перед
лицом высших ценностей и последних тайн жизни, т.е. перед лицом Божиим, а это
чувство возникает тогда, когда самая "миссия" и самое преодоление действительно
имеют измерение абсолютной ценности. Для того чтобы испытать и утвердить свое
духовное достоинство, необходимо на деле убедиться в своей способности к
восприятию и осуществлению объективной, высшей ценности. Это значит, что человек
должен пережить реальную встречу с божественными содержаниями, испытать и
признать их сродство со своею личною природою и утвердить их в себе и себя через
них. Так, религиозный человек обретает свое духовное достоинство в том смирении,
с которым он приемлет волю Божию как свою собственную и через которое ему
открывается его подлинное единство с Богом, его высшее, абсолютное значение;
так, нравственное достоинство человека утверждается именно тем, что он жизненно
соединяет "себя" со "своею" совестью и в служении добру находит свое
действительное, личное призвание; так, духовное достоинство ученого и художника
определяется именно тем, что они сливают свой личный интерес с делом сверхличной
очевидности и добровольно предаются предметному служению истине или красоте.
Только личный опыт, духовный и по форме и по содержанию, порождает в человеке
чувство духовного достоинства: душа должна почувствовать, что она действительно
стояла и стоит перед лицом Божиим, что она обрела в себе добрую волю к
божественным содержаниям, ибо увидела и полюбила их, что она утвердила в себе
эту волю и через это утвердила свое духовное достоинство.
Христианин совершает это обретение и утверждение каждый раз, как он читает
Молитву Господню, пребывая в ней сердцем и волею: "Отче наш"... Ибо в этой
молитве он возносит себя к Богу, чтобы исповедать перед Его лицом -Его духовное
Отцовство и свое по отношению к Нему духовное сыновство. Этим он и совершает
утверждение своего духовного достоинства.
Душа должна знать о себе, что это высшее задание и высшая ответственность не
сломили ее, а укрепили ее силы и оформили ее жизнь, так что она может, даже
пережив падение, вновь найти свое сродство с божественными содержаниями и вновь
утвердить их в себе и себя в них. Самоутверждение души в абсолютно-ценном
предмете - всегда было и всегда будет единственным источником чувства
собственного духовного достоинства.
Конечно, это духовное самоутверждение может быть пережито не в отчетливой мысли,
а в смутной, аффективной форме. Далее, оно переживается каждым индивидуально, а
потому различно; каждый осуществляет его по-своему. Так, оно может состояться в
раннем детстве или в зрелом возрасте; оно может созреть быстро и легко или же в
результате долгого и мучительного процесса борьбы духа с дурными влечениями
души; оно может почти не удаться или совсем не удаться человеку, а может
завершиться в глубокой старости. Но оно безусловно необходимо для достойной
жизни - как личной, так и общественной.
Духовное самоутверждение состоит в том, что человек находит правильное
разрешение конфликта между духовным призванием и инстинктом самосохранения.
Первое же пробуждение духа в человеке нарушает в нем наивную, зоологическую
цельность души и убеждает его в том, что инстинкт самосохранения с его
непосредственным самопредпочтением и близоруким своекорыстием всегда грозит
увлечь душу в состояние, унизительное для ее духовного достоинства. Человек
вообще стоит выше животного настолько, насколько дух стоит выше инстинкта
самосохранения. Поэтому достойная жизнь человека требует, чтобы дух совершил
известный отрыв от наивного и своекорыстного инстинкта, противопоставил себя ему
и обуздал его. Это не значит, однако, что такая победа может или должна привести
к обессилению побежденного инстинкта. Нет, достойная жизнь остается прежде всего
жизнью, а поддерживать и отстаивать свою жизнь человек может, только следуя
своему инстинкту самосохранения. Отсюда необходимость не только овладеть своим
инстинктом и подчинить его духу, но и оправдать его перед лицом духа, освятить
его и развязать его в необходимых пределах. Инстинктивное своекорыстие в
человеке подлежит не искоренению и не "отмене", но духовному осмыслению и
оправданию, или, что то же признанию, и примирению, и одухотворяющему
использованию. Но для того чтобы это осуществлялось, человеку необходимо
воспринимать себя самого как известную ценность, которую стоит отстаивать в
борьбе за существование: человек должен осуществить духовное самоутверждение и
через него оправдать инстинктивную центростремительность своей души. И так
oбстоит дело не только в личной жизни, но и в национальной: человеку нет жизни
на земле вне инстинкта личного и народного самосохранения, но ему нет достойной
жизни на земле вне духовного обуздания и в то же время оправдания этого
инстинкта. А это оправдание дается только через утверждение собственного
духовного достоинства .
 

 

АКСИОМЫ ВЛАСТИ

Просмотров: 2 200
Исторический опыт человечества показывает, что авторитет положительного права и
создающей его власти покоится не только на общественном сговоре, не только на
полномочии законодателя, не только на внушительном воздействии приказа и угрозы,
- но прежде всего и глубже всего на духовной правоте, или, что то же, на
содержательной верности издаваемых повелений и норм. Именно эта духовная
верность творимого права является всегда лучшим залогом того, что авторитет
права и власти будет действительно признан правосознанием народа и что их
политическая прочность соединится с жизненною продуктивностью. Духовная правота
сама по себе обладает вообще некою с виду таинственною силою, которая импонирует
даже и тем, кто восстает против нее, даже и тогда, когда она, по-видимому,
остается вопиющею в пустоте. Это влияние правоты объясняется тем, что она
обладает не только духовною ценностью, но и жизненною верностью, и в частности,
изучение естественного права разрешает не только теоретическую проблему, но и
насущный вопрос человеческого устроения. Духовно верное право верно не только "в
теории"; нет, оно верно решает практические задачи общественности; оно
устанавливает ту основу жизни, по отношению к которой все злободневные
политические вопросы и затруднения являются лишь вторичными видоизменениями или
частными случаями. Верное обретение этой личной и социальной духовной формы
составляет глубочайшую и безусловную потребность человечества. Напрасно думать,
что какое-нибудь очередное политическое задание может быть воистину разрешено
вне утверждения этой духовно-верной формы жизни: вне ее всякое "разрешение"
будет мнимым - или условною отсрочкою, или источником новых бед. Спасение в
одном: форма духа должна установить акт правосознания, содержание права и
строение политической власти. Правовая и политическая жизнь должна быть верна
своим глубоким, последним корням, а эти корни имеют духовную природу.
Это можно выразить так: необходимо, чтобы люди в их совместной жизни блюли
некоторые элементарные, но священные основы права и государства. Вне этого ни
одна политическая организация не создаст ничего, кроме разложения и страдания.
Эти основы могут быть формулированы в виде ряда аксиом, и этот ряд при
нисхождении от поверхности в глубину может быть разделен на две группы: одна
содержит аксиомы власти, а другая аксимомы правосознания.
Политическое властвование состоит в социально-сосредоточенном и юридически-
организованном влиянии воли одних, лучших и уполномоченных людей на волю других,
подчиненных, причем подчиненные связуются не только правотою и силою власти, но
и собственным правосознанием; это влияние должно служить торжеству естественного
права, т.е. его обретению и осуществлению как единого и общего порядка жизни.
Это означает, что власть по родовой сущности своей есть сила, и притом волевая
сила, а по видовому отличию своему она является правовою силою.
Власть есть прежде всего сила. Это выражается в том, что она есть способность к
воздействию и влиянию. Бессильная власть есть в логическом отношении
бессмыслица, а в государственном отношении пагубный призрак, фантом или
симуляция; такая власть никому не нужна, ибо она лишена подлинной, жизненной
реальности; она опасна и гибельна, потому что ведет весь государственный союз к
разложению. Для того чтобы государство могло быть и действовать, ему необходима
эта подлинная энергия, cocpедоточенная и организованная в живое единство.
Сущность жизни состоит в действии, и притом в целесообразном действии;
способность же к такому действию есть живая сила. Поэтому сказать "сильная
власть" все равно, что сказать "подлинная, живая власть" или "власть,
соответствующая своей природе и своему назначению". Государство со слабою
властью нежизнеспособно. Ослабление и расшатание власти есть умерщвление
государства. Поэтому все то, что слагает силу власти, -авторитет, единство,
правота цели, организованность и исполнительность принудительного аппарата ,-
все это образует самую основу государственного бытия.
В отличие от всякой физической силы государственная власть есть волевая сила.
Это означает, что способ ее действия есть по самой природе своей внутренний,
психический, и притом духовный. Физическая сила, т.е. способность к
вещественно-телесному воздействию человека на человека, - необходима
государственной власти, но она отнюдь не составляет основного способа
действовать, присущего государству. Мало того, государственный строй тем
совершеннее, чем менее он обращается к физической силе, и именно тот строй,
который тяготеет к исключительному господству физической силы, -подрывает себя и
готовит себе разложение. "Меч" отнюдь не выражает сущность государственной
власти; он есть лишь крайнее и болезненное ее средство; он составляет ее
последнее слово и слабейшую из ее опор. Бывают положения и периоды, когда власть
без меча есть негодная и гибельная власть, но это периоды исключительные и
ненормальные. Нормально сила власти не в мече, а в авторитетном влиянии ее
волевого императива.
Власть есть сила вали. Эта сила измеряется не только интенсивностью и
активностью внутреннего волевого напряжения, осуществляемого властителем, но и
авторитетною непреклонностью его внешних проявлений. Поэтому человек с
нерешительною, колеблющеюся, раздвоенною волею, поддающийся непредметным
влияниям, мягкий и уступчивый - неспособен к власти. Назначение власти в том,
чтобы создавать в душах людей настроение определенности, завершенности,
импульсивности и исполнительности. Властвующий должен не только хотеть и решать,
но и других систематически приводить к согласному хотению и решению. Властвовать
значит как бы налагать свою волю на волю других; однако с тем чтобы это
наложение добровольно принималось теми, кто подчиняется. Властвование есть
тонкий, художественно слагающийся процесс общения более могучей воли с более
слабой волей. Этот процесс создает незримую и невесомую атмосферу тяготения
периферии к центру, многих разрозненных воль к единой, организованной, ведущей
воле. Создание такой атмосферы есть дело особого искусства, требующего не только
интенсивности волевого бытия, но и душевно-духовной прозорливости, подлинного
восприятия бессознательной жизни других и умения ее воспитывать. Властвующий
должен сделать из своей воли, во-первых, силу, предметно одержимую
государственною целью, и, во-вторых, действительный и единый волевой фокус
народной жизни. Жизнь государства состоит в таком согласовании воль
координация), которое, оставаясь по существу добровольной координацией,
принимает форму волевой субординации (подчинения). И вот задача властвующего
состоит в том, чтобы на путях подчинения воспитать волю к автономному
согласованию и насытить духом этой добровольной координации - субординирующую
форму государственности (27). Таково волевое задание власти, и только на этом
основании государство может превратиться в действительное и неунизительное
единение воль.
К этому присоединяется правовой характер государственной власти. Он обозначает,
что воля государства как разновидность человеческой воли не беспредметна и не
развязана, но предметно связана этическим содержанием
Этим определяется духовное, а не просто социально-психическое бытие государства.
Выделенная в процессе социальной дифференциации и политически организованная
воля народа сохраняет свою духовную природу, свою объективную цель, свои
принципы и свои мерила. Государственная власть соблюдает свою истинную духовную
природу только тогда, если она остается верна своей цели, своим путям и
средствам; она получает свое священное значение только из этой последней,
духовной, нравственной и религиозной глубины.
В этих основополагающих соображениях содержатся уже, в сущности говоря, все
аксиомы власти. Взятые вместе, они утверждают, что основная природа права и
государства мирится не со всяким восхождением к власти, что есть пути к власти,
вступать на которые -значит разрушать и самую власть, и государство. Борьба за
государственную власть должна при всяких условиях сохранять свою политическую
природу; в противном случае путь погубит самое достижение и средство убьет свою
цель. Политика имеет свои необходимые пути и формы, и людям никогда еще не
удавалось нарушать и попирать их безнаказанно.
Первая аксиома власти гласит, что государственная власть не может принадлежать
никому помимо правового полномочия.
Это явствует из того, что законодатель естественной правоты должен обладать
особою - предметною и духовную компетентностью: только духовно-зрячий человек
может иметь основание и право принять на себя властное руководство общественной
жизнью. В порядке политической целесообразности этого требует принцип
организации, покоящейся на разделении функций, на их распределении, на
общественном соглашении и признании. Мало того, правосознание требует, чтобы
самая власть воспринималась не как сила, порождающая право, но как полномочие,
имеющее жизненное влияние (силу) только в меру своей правоты. Право родится не
от силы, но исключительно от права и в конечном счете всегда от естественного
права. Это значит, что грубая сила, захватившая власть, будет создавать
положительное право лишь в ту меру, в какую правосознание людей согласится (под
давлением каких бы то ни было соображений) признать ее уполномоченной силой.
Власть, совсем лишенная правовой санкции, есть юридически индифферентное
явление: она не имеет правового измерения. Получить правовую санкцию она должна
и от конституционного закона, и от признающего правосознания.
Власть, лишенная законной санкции, возникает в катастрофических случаях
дезорганизации или переворота, и тогда ее задача и ее спасение в том, чтобы
опереться на санкцию правосознания (своего и народного), которое одно только и
компетентно создать новую конституционную форму и тем восполнить недостающую
формальную санкцию Если же это ей не удастся и новая форма не будет создана, то
неизбежное разложение, проистекающее из непризнания власти и углубления
дезорганизации, увлечет за собою и дефективную власть, и самое государство.
Власть, лишенная признания и уважения, обнаруживается в тех случаях, когда
исторически сложившийся режим изживается и переживает себя, так что
правосознание властвующих кругов отстает от роста народных потребностей и
общественного правосознания; задача и спасение такой власти состоит в том,
чтобы, опираясь на имеющуюся формальную санкцию закона, обновить свое
политическое воленаправление и тем заслужить санкцию правосознания. Если же это
ей не удастся и правосознание народа не примет ее, то ее настигнет переворот со
всеми опасностями первого исхода.
Понятно, что власть, не уполномоченная ни конституционною формою, ни приемлющим
правосознанием, - может только симулировать законодательство, управление и суд,
ибо она останется претендующею и посягающею силою; и даже естественное право,
случайно ею провозглашенное и утвержденное, останется или отвлеченною формулою,
или навязанным и мертвым жизненным трафаретом. По-видимому, эта первая аксиома
власти, требующая правового полномочия, поддерживается самою жизненною механикою
государства.
Вторая аксиома власти утверждает, что государственная власть в пределах каждого
политического союза должна быть едина.
Это явствует из того, что естественное право выражает необходимую форму самого
духа и что поэтому оно само едино, как един Дух и едина Его правота. В порядке
политической целесообразности этого требует принцип государственного единения,
связующего множество людей именно их отношением к общему и единому источнику
положительного права.
Единство государственной власти следует понимать, конечно не в смысле единства
"органа" или нераспределимости функций и компетенции, но в смысле единого
организованного воленаправления, выражающегося в единстве обретаемого и
осуществляемого права. В пределах одного союза в один и тот же момент одно и то
же - не может быть сразу "правом" и "не -правом". Положительное право по самому
смыслу своему определительно, недвусмысленно и едино; это единство его есть
проявление присутствующей в нем освящающей его естественной правоты. И
государственная власть, имеющая высокое назначение формулировать естественную
правоту в виде положительных норм, .-получает отсюда значение единого и
единственного компетентного источника права; так что только полномочное
приобщение к ней может сообщить человеку или органу правоустанавливающую
компетенцию.
Правосознание по самому существу своему не может признать одинаково "правовыми"
две исключающие друг друга нормы или два исключающие друг друга веления. И точно
так же оно не может признать одинаково "государственными" две исключающие друг
друга или стоящие в противоборстве власти. В каждом политическом союзе
государственная власть, несмотря на все свои разветвления, по самому существу
своему единственна; наличность двух государственных властей свидетельствует о
наличности двух политических союзов. Может быть так, что эти два "государства"
только еще зарождаются, или уже отживают, или же являются обломками распавшегося
политического союза; но если две возникшие власти не сливаются в одну
единственную, то они рано или поздно начинают между собою борьбу из-за личного
состава и территории юридического лица, и война между ними становится
неизбежною. Поэтому государство, внутри которого возникли две власти, стоит
перед гражданскою войною и внутренним разложением, а правосозданию приходится
отметить попрание одной из аксиом власти и совершить выбор.
Третья аксиома власти утверждает, что государственная власть всегда должна
осуществляться лучшими людьми, удовлетворяющими этическому и политическому цензу
(28).
Это определяется высотою, сложностью и ответственностью самого задания,
разрешение которого предполагает в человеке художника естественной правоты. В
порядке политической целесообразности этого требует принцип авторитета власти и
принцип добровольного признания ее со стороны правосознания подчиненных. Власть,
лишенная авторитета, хуже, чем явное безвластие; народ, принципиально
отвергающий правление лучших или не умеющий его организовать и поддерживать,
является чернью, и демагоги суть его достойные вожди.
Люди становятся чернью тогда, когда они берутся за государственное дело,
движимые не политическим правосознанием, но частною корыстью; но именно поэтому
они не ищут лучших людей и не хотят передавать им власть. К черни может
принадлежать всякий: и богатый, и бедный, и темный человек, и "интеллигент".
Чернь отличается корыстною волею и убогим правосознанием, а в революционные
эпохи сверх того и политическою притязательностью. Государственная власть есть
для нее лишь удобное средство служащее для достижения личных или классовых
целей. Различие между публично-правовой сферою и частно-правовою,
преимущественность публичного блага перед частным, священность публичной
обязанности-все это недоступно черни; именно поэтому она веками берет и дает
взятки, распродавая и расхищая государственное дело, уклоняется всеми средствами
от обременительных повинностей, сохраняет безразличие в годину общественных бед,
а в смутное время бунтует и грабит, легко меняя вождя и знамя. Чернь не понимает
ни назначения государства, ни его путей и средств; она не знает общего интереса
и не чувствует солидарности; именно поэтому она не способна к организации и
дисциплине и легко распыляется при первом же энергичном сопротивлении
государственно-организованных сил. Она совершенно лишена сознания
государственного единства и воли к политическому единению, и потому,
предоставленная себе, она быстро распадается на враждебные станы и шайки и
начинает бесконечную гражданскую войну. Право есть для нее вопрос силы, ловкости
и удачи, и потому, видя силу на своей стороне, она обнаруживает дерзость и
быстро становится наглою, а растерявшись, трепещет и пресмыкается. Чернь
ненавидит государственную власть, пока эта власть не в ее руках, и,
ненавистничая, покоряется из страха, и, покоряясь, ждет и требует от нее
подачек. Но, посадив свою власть, она не умеет дать ей - ни уважения, ни
доверия, ни поддержки; она начинает подозревать и ее, проникается ненавистью и к
ней и тем расшатывает и губит свое собственное противо -политическое порождение.
А если ей все-таки удается создать некоторое подобие "режима", то этот "режим"
осуществляет под видом "демократии" торжество жадности над общим благом,
равенства над духом, лжи над доказательством и насилия над правом; этот "режим"
зиждется на лести и подкупе и осуществляет власть демагогов.
 

 

ФОРМА ГОСУДАРСТВА

Просмотров: 995
Государство по своей основной идее есть духовный союз людей, обладающих зрелым
правосознанием и властно утверждающих естественное право в братском, солидарном
сотрудничестве.
Такова идея государства. Но, исторически говоря, оно лишь очень медленно
приобретает эти идейно-верные черты и осуществляет нередко, сохраняя свое
наименование, целый ряд глубоких уклонений. Исправление этих недостатков и
искажений возможно только с ростом, очищением и углублением правосознания, так
что если история государства обнаруживает прогресс в смысле роста
государственности, то этот прогресс должен быть понят как душевно-духовное
возрастание человечества. Политический строй и правосознание образуют живое
неразрывное единство настолько, что ни одна реформа невозможна до тех пор, пока
не назреет известный сдвиг в правосознании; и всякая реформа, несоразмеренная с
состоянием народного правосознания, -может оказаться нелепою и гибельною для
государства. Единственно верный путь ко всяким реформам есть постепенное
воспитание правосознания.
Именно на этом пути и только на нем разрешается основное противоречие между
идеею государства и ее историческим осуществлением. Ибо, с одной стороны,
государство живет правосознанием людей, а существенной чертой правосознания
является способность к самоуправлению; отсюда, по идее, государство сводится к
самоуправлению народа. Однако, с другой стороны, единая и объективная цель
государства настолько высока и требует от граждан столь зрелого правосознания,
что, исторически говоря, народы оказываются неспособными к самоуправлению,
осуществляющему эту цель. И вот обнаруживается великое расхождение между идейною
формою государства и его историческим обличием. Политическая философия должна
вскрыть корни этого расхождения; государственная власть должна найти пути к его
исцелению.
Проблема сводится к тому, что в идее государство есть корпорация, а в
действительности оно является учреждением Проблема разрешается через сочетание
учреждения с корпорацией, однако при соблюдении аристократической природы
государства.
Необходимо признать, что история придала государству особую
положительно-правовую форму, не укладывающуюся в обычные категории
юриспруденции. Бесспорно, что государство есть нечто, способное к совершению
самостоятельных правовых актов (например, объявление войны, заключение договора,
издание закона, конфискация); поэтому оно должно быть признано не объектом права
и не правоотношением, но субъектом права (лицом). Это есть, конечно, не
"физическое лицо" (духовный индивидуум, единоличный субъект права), но
"юридическое лицо" (социально-организованный субъект права). Однако этим и
исчерпываются все, что могут определенно высказать о государстве обычные
юридические категории.
Современная наука права знает два вида юридических лиц: "корпорации" и
"учреждения". Но историческая форма государства, строго говоря, не может быть
отнесена ни к одной из этих групп.
Отличие корпорации в том, что ее строй восходит от одинакового интереса к общему
по принципу солидарности, причем из многих субъектов, одинаково
заинтересованных, одинаково целеполагающих и уполномоченных, - слагается единый
субъект с единым общим интересом, общею целью, общим "субстратом", с единым
субъективно-правовым статусом и единою системою действий; интерес и полномочие,
интерес и целеполагание, целеполагание и действование- не отрываются друг от
друга самим существом корпорации, но остаются принципиально слитыми даже тогда,
когда корпорация из практических соображений создает в своих собственных
пределах целый ряд подчиненных и действующих от ее лица учреждений; в
корпоративном единении - заинтересованные сами устанавливают свою общую цель,
сами несут полномочие и сами осуществляют полномочным действием ту цель, в
которой они заинтересованы.
Напротив, самая сущность учреждения состоит в том, что интерес и полномочие,
интерес и целеполагание, целеполагание и действование отрываются (или попарно
могут оторваться) друг от друга и распределяются среди различных субъектов:
заинтересованный не формулирует своей цели, но ее формулируют за него другие, со
стороны; полномочия действовать во имя этой цели он также не имеет; субъект,
полагающий цель, может быть совсем не заинтересован сам в ее осуществлении и не
иметь полномочия действовать для ее достижения; а уполномоченный к действованию
может быть совершенно чужд - и учреждающему целеполаганию и житейской
заинтересованности в данной цели. Именно вследствие этого учреждение слагается
обычно не по принципу солидарности заинтересованных, а по принципу опеки над
ними; единство не включает в себя множества, но противопоставляет себя ему;
одинаковое не восходит к общности; сознание, признание, полномочная воля и
действие заинтересованных не слагают правового бытия и правового акта
учреждения, но остаются индифферентными и могут отсутствовать (24).
Можно понимать государство по его основной сущности как корпорацию, а не как
учреждение. Тогда его жизнь будет осуществляться именно в восхождении от
одинакового интереса к общему по принципу солидарности; граждане его связуются
общею целью (духовное процветание родины и организация ее на основах права),
общим субстратом (территория и вся остальная "природа") и общей организацией
(единый союз, единая власть, единая система правовых норм, единый правопорядок).
Тогда эта связь должна жить в их сознании, поддерживаться их признанием,
питаться их полномочною волею и осуществляться их действием. Государство, по
идее, пребывает не над гражданами, но живет в них. Оно творится не только для
них (т.е. в их интересе), но ими и через них (безразлично пока, кем, как и
насколько). Они сами приемлют ту цель, которая выражает их общий духовный
интерес, и сами испытывают тот интерес, во имя которого они вступают в
политическое единение. Государство существует в лице граждан, так что все
граждане как организованное политическое единство составляют само государство.
Граждане не причисляются к нему по принципу опеки; они вообще не противостоят
ему, но включаются в него как призванные участники и творцы общего дела.
Согласно этому воззрению государство является корпорацией. Однако это есть не
частно- правовая корпорация, а публично-правовая, и здесь начинается целый ряд
осложнений В число основных полномочий государства входит полномочие властно
направлять жизнь политического союза: авторитетно и окончательно устанавливать
правовые нормы и принудительно применять их к отношениям граждан. Государству
свойственно творить в терминах положительного права, т.е. в порядке
организованного властвования. Оно уполномочено не просить, а требовать; оно
обязано не уговаривать несогласных, но авторитетно предписывать и запрещать,
сохраняя в перспективе возможность обязательность и неизбежность понуждения. И
по отношению к этой власти, творящей объективно-значащее право граждане имеют
обязанность подчинения и повиновения- так что, формально говоря, их согласие и
несогласие безразлично - как для значения норм, так и для значения всякого
личного правового статуса.
Этот публично-правовой характер государства выражается в том, что оно создает в
своих пределах целый ряд учреждений, уполномоченных к власти и действующих
формально по принципу опеки. Понятно, что это придает политическому строю
характер авторитарности и гетерономии и уподобляет государство не корпорации, а
учреждению И действительно, исторически всякое государство живет и действует
именно как учреждение.
Корпоративный строй требует от граждан прежде всего зрелого правосознания, ибо
без него общий интерес останется неосознанным, принцип солидарности отпадет,
интерес и политическое целеполагание разойдутся и в результате государство или
перестанет существовать, или сложится по типу учреждения. И вот государство
всегда имело и всегда будет иметь в своем составе граждан с незрелым
правосознанием, ибо даже при совершенном строе в нем будут дети и
несовершеннолетние, составляющие приблизительно половину всего населения, а
может быть, и душевнобольные. А так как для них правильное политическое
целеполагание будет недоступным, то государство навсегда сохранит по отношению к
ним (т.е., по-видимому несколько больше, чем для половины своих граждан)
характер учреждения. История присоединяет к ним еще всех граждан с незрелым
правосознанием, фактически неспособных участвовать в жизни и творчестве
публично-правовой корпорации. Они не способны осознать свои интерес как
политический, и вследствие этого их сознание, признание, воля и действие не
могут создавать правового бытия и правового акта политического союза;
государство остается для них учреждением: т.е. оно продолжает работать для них,
но творит свою жизнь не через их изволение.
Все это означает, что государство в своем историческом осуществлении совмещает в
себе черты корпорации с чертами учреждения. Его строй будет тем совершеннее, чем
выше и сильнее будет уровень правосознания в стране и соответственно чем сильнее
будет преобладание корпоративного духа над духом опекающего учреждения. Понятно,
что политик, организующий государство, должен отправляться каждый раз от верного
учета наличного уровня правосознания в данной стране, определяя согласно этому
уровню ту жизненную комбинацию из "корпорации" и "учреждения", которая будет
наилучшей для государства при данных обстоятельствах (при наличной территории,
плотности населения, составе политических и хозяйственных задач, при уровне
правосознания в стране и т.д.).
Найти эту исторически-наилучшую комбинацию из "солидарного самоуправления и
властвующей опеки" значит верно разрешить проблему организации государственной
власти.
Природа государственной власти определяется тою целью, ради которой она
создается, а эта цель есть цель самого государства. Это значит, что политическая
власть служит родине, т.е. нацииональному духовному расцвету: в этом служении
она обретает, формулирует, ограждает и обеспечивает естественное право, придавая
ему форму положительного правопорядка.
Отсюда уже ясно, что политическое властвование возлагает на человека величайшую
ответственность: властвующий по самому призванию своему есть законодатель
естественной правоты; поэтому он должен быть способен к предметному постижению
Духа и Права, или, что то же, он должен обладать развитым и углубленным
правосознанием. Законодатели, организаторы, судьи только тогда стоят на высоте
своего призвания, когда они руководятся волею к цели права, а потому и к праву;
когда они рассматривают всякое положительное право как явление естественной
правоты и сами выступают в жизни ее исследователями и творцами (25). Именно это
имел в виду Платон, когда говорил о "власти философов" и о "философствовании
правителей".
 

 

СУЩНОСТЬ ГОСУДАРСТВА

Просмотров: 1 741
Объективная природа государства определяется его высшею целью, его единым и
неизменным заданием. Это задание состоит в ограждении и организации духовной
жизни людей, принадлежащих к данному политическому союзу. Ограждение духа
состоит в обеспечении всему народу и каждому индивидууму его естественного права
на самобытное определение себя в жизни, т.е. права на жизнь и, притом на
достойную жизнь, внешне -свободную и внутренне -самостоятельную. Организация
такого сожительства людей, и притом на основах права и власти, составляет ту
единую политическую цель, которой служит государство. Только верное понимание
этой цели открывает доступ к пониманию средств и строения политического союза.
Основная природа этой цели, т.е. именно то, что делает ее политическою, -
состоит в ее единстве и общности для всех граждан.
Ограждение индивидуума как творческого центра духовной жизни есть нечто такое, в
чем каждый заинтересован, по-видимому, лишь для себя и про себя. Постольку
обнаруживается, что у каждого человека есть эгоцентрическое тяготение к свободе,
что каждый ищет обеспечить себе свои естественные права. Это означает, что у
многих людей имеются похожие или даже одинаковые цели, не совпадающие, однако, в
одну единую и общую цель. Сколько людей -столько целей, ибо каждый- о себе. В
определении своего интереса каждый может "согласиться" с другим, но интересы эти
не сливаются в единый и общий. Иными словами, здесь есть подобие и, может быть,
согласие, но нет солидарности, ибо одинаковые интересы не объединились в общий.
А между тем политическая деятельность есть именно солидарная деятельность во имя
общей цели. Отсутствие ее разрушает политический союз и превращает народ во
множество разъединенных атомов. Тогда эгоцентрическое тяготение ведет к
эгоистической деятельности; сходство интересов порождает лишь параллелизм и
конкуренцию; и в конце концов духовный атомизм и своекорыстие остаются последним
словом этого противо-политического разброда.
Сущность государства состоит в том, что все его граждане имеют, помимо многих
различных, противоположных или одинаковых интересов и целей, одну, единую цель и
один, общий интерес. Об этой цели каждый может сказать: "это моя цель", и будет
прав, но должен добавить: "не только моя". И все сразу могут сказать: "это наша
общая цель", и, высказав это, все будут правы. Но это и значит, что цель эта -
общая. Множество телесно- и душевно -разъединенных людей желают одного и того
же, такого, что или сразу у всех будет, или чего сразу у всех не будет. Каждый
желает одиноко и по-своему; "интерес" как личное переживание остается
своеобразным и множественным. Но предмет желания - един для всех и может быть
создан только в организованном, совместном и не одиноком творчестве. Общность
цели создает общность путей и средств, и основа политической деятельности дана.
Эта солидаризация интересов возникает так, что каждый член союза начинает
понимать неосуществимость своей цели помимо осуществления чужих одинаковых
целей, и притом всех чужих. Личный духовный центр, нуждаясь в определенной и
обеспеченной сфере свободного изволения, убеждается в том, что его полномочия
поддерживаются и питаются исключительно чужими обязанностями и запретностями и
что в то же время они отовсюду ограничиваются чужими полномочиями. Все
субъективные правовые "статусы" как бы соприкасаются отовсюду друг с другом,
образуя живую систему взаимного поддержания и ограничения. Каждая ячейка цела
лишь до тех пор, пока целы соседние, а так как все ячейки связаны друг через
друга со всеми остальными, то нарушение одной из них нарушает тем самым все
остальные или, во всяком случае, ставит все остальные под угрозу (18). Именно
коррелативное (связное) и мутуальное (взаимное) сосуществование всех
субъективно-правовых ячеек убеждает людей в том, что самая форма правовой связи
не только одинакова для всех, но и есть нечто общее всем. Так, создать
разграничение и ограждение для каждых двух субъектов - значит установить общий
обоим предел; мало того, это значит установить общий для обоих решающий орган,
т.е. правовой - авторитет, творящий и применяющий право, и, наконец, -общее
обоим правило, т.е. правовую норму или кодекс норм. Иными словами организовать
правопорядок значит создать единый общий союз (политическое "мы") с единою общею
правовою властью ("наше" правительство) и единою общею системою права ("наши"
законы). Именно в этом и состоит организующая задача государства, в
осуществлении которой все одинаково заинтересованы. Каждый одинаково
заинтересован в общем деле, или, что то же: все солидарны. На этой солидарности,
именно на ней и только на ней - зиждется государство; в обнаружении ее и в
служении ей состоит политическая деятельность.
Понятно, что эта солидарность в вопросе о правовой форме жизни получает свое
освещение из глубины духовного содержания, национально-единого и
патриотически-общего. Государство есть разновидность организованного
сожительства; а в основе всякого сожительства людей, если оно не унизительно для
них и не эфемерно, лежит духовная однородность и общность духовной культуры. Вот
почему в основе всякого могучего и духовно-продуктивного политического союза
лежит духовная солидарность сынов общей родины. Любовь к отечеству есть любовь к
тому самому национальному духу, совокупную и совместную жизнь которого
организует и ограждает государство. Чувство патриота посвящено тому самому, чему
служит мысль и воля государственного деятеля. Политик, стоящий на высоте, творит
то дело, в котором солидарен весь народ его, и если он творит его огнем своей
души, то он патриот. Патриот, активно работающий над организацией духовной жизни
своего народа, творящий общественную форму ее расцвета, - есть тем самым
государственный деятель, национально-политический строитель и вождь. Политика
вне патриотизма - беспредметна, нелепа и гибельна; патриотизм вне государства -
нежизнен, немощен и бесформен. Итак: государство есть положительно-правовая
форма родины, а отечество составляет истинное содержание политики.
Именно борьба за духовную культуру народа есть то, что сообщает государству
высшее и последнее оправдание пред лицом Божиим; именно духовное содержание
патриотизма придает государству его естественную правоту, противопоставляя его
вселенскому братству и в то же время примиряя его с ним (19). В борьбе за свою
духовную культуру граждане государства являются сразу сынами своей родины и
поборниками вселенского дела; они суть граждане национального града Божия и в то
же время творцы мировой культуры, признающие вселенское дело - своим.
Государство как орудие духовной жизни не только не противоречит вселенскому
единению, но и прямо созидает его, ибо всякое единение людей свято и прочно лишь
постольку, поскольку оно имеет духовную природу, но именно постольку оно не
раскалывает людей на непримиримые группы, но связует их в высшее единство
Созидая и организуя жизнь национального духа, каждое государство является
органом единой для всего мира вселенской духовной жизни. И понятно, что,
поскольку государство извращает свою природу и организует не жизнь национального
духа, а национальную жадность и агрессивность, постольку оно становится орудием
разъединения, бед войн и всеобщего вырождения.
Итак, духовная солидарность есть подлинная и реальная основа государства. Именно
на этой основе государство должно быть понято и осуществлено как живая система
братства не только не противоречащая христианству, но и соответствующая духу
евангельского учения.
Вести политическую жизнь, или, что то же, быть настоящим гражданином, значит
испытывать живое неразрывное тождество между интересом государства и своим
собственным интересом и через это признавать своим собственным интересом -
каждый духовно-верный интерес каждого из своих сограждан. К этому сводится
основное содержание политической жизни.
 

 

О ГОСУДАРСТВЕННОМ ПРАВОСОЗНАНИИ

Просмотров: 1 131
Духовная сопринадлежность людей, племен и наций естественно ведет их к
организации жизни на основах общего права, общей власти и общей территории.
Однородность духовной жизни, совместность духовного творчества и общность
духовной культуры составляют глубочайшую и подлинную основу всякого
государственного единения. Именно эта связь - самая утонченная и подчас наименее
сознательная и уловимая- творит самое могучее, самое нерасторжимое, безусловное
и священное соединение людей в правовые и государственные союзы. Государство
определяется именно тем, что оно есть положителъно- правовая форма родины, а
родина есть его творческое, духовное содержание. Отсюда- сущность государства,
его способ бытия, его обоснование, его цель, его средства и нормальное строение.
С незапамятных времен люди живут в государственных союзах, и размеры
накопленного ими политического опыта огромны. Вся история есть ряд великих
предметных уроков, выстраданных человечеством в деле общественного строения, и
казалось бы, что эти уроки могли бы научить людей - и отвлеченному пониманию
государственности, и практическому умению созидать и поддерживать политическое
единение. И тем не менее ученый- государствовед доселе затрудняется указать те
категории, в которых обстоит его предмет, а практический политик доселе
повторяет старые ошибки и нередко ведет свой корабль неуверенною и неискусною
рукою.
Эти ошибки объясняются не только случайными недосмотрами или личными
неспособностями, но общими и основными дефектами государственного правосознания.
Люди все еще не усвоили основную аксиому всякой политики, согласно которой право
и государство создаются для внутреннего мира и осуществляются именно через
правосознание. И в науке, и в жизни все еще господствует формальное понимание
государства, извращающее его природу и разлагающее в душах все основные начала
гражданственности. Следуя этому пониманию, люди строят государственную жизнь
так, как если бы она сводилась к известным, механически осуществляемым, внешним
поступкам, оторванным от внутреннего мира и от духовных корней человека;
наличность или отсутствие этих внешних поступков должны быть, по их мнению,
обеспечены какими угодно средствами и какою угодно ценою - насилием или страхом,
корыстью или наказанием, и к этому будто бы сводится все: только бы люди
повиновались, только бы вносили налоги, только бы не совершали преступлений и не
творили беспорядков - а остальное неважно. Государство понимается как строй
внешней жизни, а не внутренней. Этим оно отрывается от правосознания и, питаясь
поверхностными слоями или дурными силами души, вырождается в своем содержании и
расшатывается в своих основах. Оно уводится из подлинной стихии народной жизни,
сосредоточивается в изволениях и актах тесного круга правящих лиц и превращается
для всех остальных граждан в чуждую им и неосмысленную систему мертвящего
принуждения. Государственная принадлежность начинает переживаться как
ненавистная кандальная цепь, а правители кажутся чуть ли не бессменными
тюремщиками.
Если право бессильно и бессмысленно вне правосознания, то государство
унизительно,. эфемерно и мертво вне государственного образа мыслей. Ибо на самом
деле не только его корни, но и обыденная жизнь его "имеет внутреннею,
душевно-духовную природу. Нелепо и пагубно думать, что человек может жить
внешними поступками в отрыве от внутренних состояний или что государство может
достойно существовать, механически регистрируя своих "подданных", устанавливая
для них повинности и пошлины и не превращая их в граждан, участвующих сознанием,
волею, чувством и действием в создании единой, разумно-организованной жизни.
Государство не есть внешняя вещь среди вещей, и бытие его не имеет
материально-телесного характера, хотя природный и хозяйственный "субстрат" его и
материален, а личный состав его ведет телесное существование. Государство есть
нечто от духа и нечто для души. Оно есть духовное единство людей, ибо в основе
его лежит духовная связь, предназначенная для того, чтобы жить в душах и
создавать в них мотивы для правильного внешнего поведения.
В сознании этого лежит первая основа всякой государственности и политики; в
осуществлении этого - первое условие ее истинного расцвета. Государственный
образ мыслей есть разновидность правосознания; этим уже сказано все основное.
Государственный образ мыслей не сводится к знанию о том, что "есть на свете
государство", к которому "я принадлежу". Но именно с этого он начинается.
Каждый человек, претендующий на умственную и духовную зрелость, должен отдать
себе отчет в том, принадлежит ли он к какому-нибудь государству и к какому
именно? И к чему это его обязывает и уполномочивает? И что значит вообще
"принадлежать к государству"? Вне этого - политическое отличие гражданина от
дикаря и даже от животного может стать неуловимым. Человек, который вообще не
знает о своей государственной принадлежности или не знает, к какому именно
государству он принадлежит, -пребывает в состоянии первобытной наивности и
политической невменяемости. В душе его еще не прозябло семя государственности.
Дикарь, лишенный, подобно ребенку, политического самосознания, действительно
может не знать о самом факте своего гражданства, но именно поэтому он совсем не
ведет политической жизни, да и не способен к ней. Бессмысленно ждать от него
государственного изволения или акта, когда он настолько духовно немощен, что не
способен даже ни к политической верности, ни к политическому предательству.
Строго говоря, такие люди не входят в государство, а только причисляются нему;
они суть те "граждане in spe", которые пребывают, может быть, пожизненно в
состоянии полурабов, полуподданных, политически отличаясь от животных только
этим "возможным будущим".
Понятно, что государственный союз, имеющий в своем составе большое количество
таких полудикарей, ведет мнимое существование: правящие "причисляют" подданных,
повелевают и изыскивают с них так, как если бы те были способны к
государственно-осмысленному акту. А между тем политическое слабоумие
(imbecillitas) Первобытной души делает ее бессмысленным орудием чужой воли: это
орудие может "испортиться" в критический момент или перейти внезапно в другие
руки, служащие иным целям, и тогда оно погубит государственное дело. Человек,
таящий в себе политическое слабоумие - незнающий о своем гражданстве или
непонимающий его природы, - имеет только видимость разумного существа; и всякая
политическая организация, рассчитывающая на его разум и на его волю, обречена на
печальный конец.
Однако этого мало: необходимо признавать свою принадлежность к определенному
государству, т.е. принимать ее волею и чувством, дорожить ею и культивировать
ее. Политическая принадлежность должна быть сознательно принята каждым отдельным
гражданином и признана им в нестесненном, свободном решении; и это решение
должно привести каждого к духовному акту добровольного самообязывания или, что
то же, к акту духовного вменения себе публично-правовых полномочий, обязанностей
и запретностей. Вне этого государству неизбежно предстоит разложение.
Необходимо иметь в виду, что государственная принадлежность определяется, вообще
говоря, не свободным и односторонним решением граждан, а гетерономными правовыми
правилами, налагающими свое определение на человека до его решения и помимо его
согласия. Еще до моего рождения было юридически установлено, что имеющее в моем
лице родиться существо будет принадлежать к такому-то государственному союзу,
так что потом мое "незнание" было бессильно изменить в этом что-либо, а мое
одностороннее "несогласие" всегда будет недостаточным для того, чтобы погасить
мое гражданство. Государственная принадлежность имеет объективное значение и не
зависит от воли одного лица. Но именно в этом обнаруживается опасность,
характерная для всякого права: духовное назначение гражданства и его жизненная
эффективность нуждаются именно в том, в чем не нуждается его формальное
значение, в живом, содержательном, волевом приятии наполнении и осуществлении.
Непризнанное человеком гражданство создает трагическую иллюзию: мертвый или
эфемерный государственный союз. Объективному значению - противостоит душевная
пустота или духовная ложь и симуляция, и это неизбежно убивает всякий смысл
гражданства и всякую жизнь государства.
Нельзя быть членом политического союза вопреки собственному чувству и желанию;
это значит превратить всю свою жизнь в систему явного и тайного
полупредательства, разлагающего изнутри тот самый союз, который гражданину
подобает создавать и поддерживать. Государство, имеющее в своем составе таких
членов, совершает величайшую ошибку, сохраняя за ними звание граждан; оно творит
самообман и готовит себе разложение.
 

 

О ПАТРИОТИЗМЕ

Просмотров: 1 010
Воля к духу, т.е. желание самому вести духовную жизнь и обеспечивать ее другим,
есть безусловная и универсальная основа правосознания.
Она безусловна, во-первых, потому, что направлена на верховную и самостоятельную
ценность, которая не служит уже ничему высшему, но сама составляет последнюю
цель человеческой жизни. Человеку стоит жить на свете только для того, чтобы
быть духом и служить Духу Божию; вне этого жизнь его бесцельна и унизительна.
Зато воля, направленная на этот, безусловный по своему значению, предмет, не
нуждается ни в оправдании, ни в обосновании: она вполне права и объективно права
и в этом смысле безусловна.
Она безусловна, во-вторых, потому, что присуща каждому человеку, независимо от
условий места, времени и национальности. Нет человека, который был бы лишен ее,
ибо она составляет самую сущность "человека". Человекообразное существо, вполне
свободное от нее, могло бы быть подведено под понятие человека только с
зоологической точки зрения.
Далее, воля к духу универсальна, во-первых, по составу тех субъектов, которым
она присуща и правосознание которых она так или иначе мотивирует. Она живет во
всех людях, то сосредоточиваясь на пустой форме духа, то изнемогая от его
неоформленного содержания, проявляясь всегда с бесконечным разнообразием и
разноценностью. Воинственность, татуировка, тотемизм дикаря свидетельствуют
по-своему о ее незрелости, так же как зрелость ее обнаруживается во всяком
справедливом законе, в картине Леонардо да Винчи или в философском учении
Гегеля.
Она универсальна, во-вторых, по составу тех субъектов, которых она признает,
включая их в сферу правового общения и единения. Воля к духу есть воля ко всем
его индивидуальным очагам, уже угасшим и еще не возгоревшимся, действительным и
возможным. Она выводит душу за условные пределы всякой исторически сложившейся
социальной группы и заставляет человека реально испытать и осознать
общечеловеческую взаимную связь естественно-правового характера.
Воля к духу имеет значение "для всех", но не в том смысле, что все фактически
знают о ней и сознательно живут ею, а в том смысле, что все должны жить ею и
могут предаться ей как высшему. Ее правота и значение не зависят от
субъективного признания и непризнания; она субъективна по истоку и явлению, но
объективна по ценности и предмету. И вот именно безусловность ее значения
возносит ее в ту сферу, где раскрываются горизонты универсального,
общечеловеческого объема.
Движимый предметною волею к Духу, человек незаметно для себя вовлекается в
естественно-правовой порядок общечеловеческого братства. Каждый из всего сонма
индивидуальных духов воспринимается им как живое жилище Духа, как
самостоятельный и самобытный очаг духовной жизни. Связанный с каждым из этих
духовных очагов нитями естественно-правовой и положительно-правовой
сопринадлежности, он признает эту правовую связь, уважает ее и поддерживает как
необходимое условие своей и чужой духовной жизни. Таким образом, основа
нормального правосознания делает человека членом единой всемирной правовой
общины - "гражданином вселенной".
С виду для такого правосознания деление людей на особые правовые
-территориальные, национальные, государственные - общины не могло бы иметь
значения. Всякое такое единение людей покоится на разделении всемирной правовой
общины, так что единый и безусловный естественный правопорядок делится на
множество частных и условных положительных правопорядков и соответственно -
государств. Но духовное братство и естественно-правовая связанность не угасают и
не могут угаснуть от того, что человечество за все века своего существования не
сумело организовать устойчивое всемирное единение на основе положительного
международного права.
Если же кто-нибудь выразит это так, что "гражданин вселенной" не может быть
патриотом и что отвергающий родину "интернационализм" является последним словом
нормального правосознания, то такое решение будет совершенно неверным.
Действительно, проблема патриотизма должна быть поставлена и разрешена в
терминах нормального правосознания. Иметь родину значит иметь особый,
самостоятельный естественно-правовой союз, не совпадающий со всемирной,
общечеловеческой общиной, и отдавать ему преимущество в деле любви и служения.
Этот союз покоится на некой преимущественной духовной однородности и близости
людей, а духовная однородность создает то преимущественное -жизненное и
действенное -патриотическое единение, которое имеет всегда естественно-правовой
характер, а обычно изливается и в положительно-правовую организацию.
Патриотическое единение людей имеет в корне духовную природу, слагаясь и
протекая в формах права и государства.
Это может быть выражено так, что истинный патриотизм родится из того же
источника, как и нормальное правосознание: из духовной природы человека и из
воли к духу. Любовь патриота посвящена тому же предмету, которому служит право:
духовной жизни, ее устроению и расцвету. Но, питая духовную волю из глубины
силою страстного чувства, патриотизм в то же время сосредоточивает ее на особом,
частном предмете и явно ограничивает объем ее непосредственного действия; и вот
это-то патриотическое ограничение воли к духу должно быть осмыслено и оправдано
в своем существе. Патриотизм должен быть обоснован как необходимое и верное
проявление воли к духу.
Для разрешения этой задачи недостаточно установить его эмпирическую
необходимость и его приемлемость для положительного правосознания; то и другое
не вскрывает еще самого основного и глубокого корня любви к отечеству.
Эмпирические условия человеческой жизни делают необходимым разделение всемирной
общины на особые - территориальные, национальные и государственные -общины.
Пространственная разбросанность человечества по лицу земли и хозяйственная
необходимость оседлого труда и оседлой жизни являются первою основою этого
разделения: человеческому роду неизбежно жить в виде множества пространственно-
дифференцированных "провинций". Единая, общая всему человечеству, внешняя основа
существования (прежде всего - пространство и земля) не только объединяет людей,
но и разъединяет их; спаянные кровною и родовою связью, группы людей незаметно
вовлекаются в местные, ограниченные задания и постепенно вырабатывают местный,
ограниченный способ размежевания и упорядочения индивидуальных притязаний и
кругов. Климат и раса естественно закрепляют эту пространственную дифференциацию
и интеграцию человечества; хозяйственное разделение труда и обмен продуктами
воспитывают волю к единению и устроению; сходство интересов, быта и привычек
завершают эту спайку, а совместная организация обороны выковывает общую власть и
дисциплину. Так слагается целый ряд независимых правовых центров,
государственных общин и положительных правопорядков. Инстинкт самосохранения,
краткосрочность личной жизни и ограниченность индивидуальной восприимчивости
заставляют человека со всеми его жизненными содержаниями прилепиться всецело к
одной определенной социальной группе, искать опоры и взаимопомощи именно у нее и
только у нее, в ущерб и в противоположность общечеловеческому единению. Нужда и
страх вызывают к жизни первые проблески "патриотизма", но эмпирическая
неизбежность такой "любви к отечеству" не говорит еще ничего о ее духовной
сущности и о ее философском обосновании.
Положительное правосознание может сообщить такому патриоту уже некоторую
духовную санкцию. Гетерономный правопорядок, объединяющий одну единую
-территориальную, национальную или хозяйственную общину, - разрешает в своих
пределах и по-своему духовную задачу естественного права: он воспитывает
человека к идее объективно-значащего порядка, основанного на совместности и
взаимности и ведущего к свободе и справедливости. Единение, построенное на нужде
и страхе, получает в этом элементарно-духовное и моральное освещение. Человек,
выросший в известном правопорядке, сознает себя всецело обязанным правосознанию
своих сограждан и правовой культуре своего отечества: родина получает для него
значение положительно-правового установления, уже обеспечившего его
существование и ныне ограждающего его духовную жизнь. Благодаря этому
принадлежность к известному государственному союзу начинает определяться уже не
только нуждою и страхом, но чувством долга, чести и признательности. Житейский
интерес "патриота" приобретает моральный смысл, а тяготение к родине -
естественно-правовую основу. Правда, государственный союз, воспитывая своих
граждан, урезывает естественно-правовую взаимность, ограничивая ее объемом
единой общины. Однако правовое единение внутри государства отнюдь не исключает
правового общения, уходящего за его пределы: государственный патриотизм
устанавливает преимущественность правовой культуры, но отнюдь не
исключительность ее. Граждане других общин и государств остаются по принципу
правоспособными субъектами, и всемирное единение народов на основе
международного права признается очередным заданием человечества: это единение
слагается долго и медленно, восходя от малого к большому, от периферии к центру,
от множества положительных правопорядков к единому положительному правопорядку.
Однако все эти соображения не вскрывают еще самого основного и глубокого корня
патриотической любви, расторгающей всемирное естественное братство - и чувством,
и волею, и действием. Любовь к родине должна быть осмыслена как творческий акт
духовного самоопределения, ибо только в этом виде своем она достигает истинной
высоты и зрелости, сообщая последнюю санкцию и "нужде", и "долгу", и "чести", и
"признательности".
Для того чтобы любить свое отечество, его необходимо найти иреально испытать,
что оно есть действительно "мое отечество". По-видимому, это испытание дается
большинству людей без поисков, в результате естественно и незаметно. слагающейся
привычки к окружающим их условиям жизни. Но именно благодаря этому духовная
сущность патриотизма остается очень часто неосознанной. Любовь к родине живет в
душах в виде неразумной, предметно неопределенной склонности, которая то совсем
замирает и теряет свою силу при отсутствии "надлежащего раздражения", то
вспыхивает слепою и противоразумною страстью, непомнящею духовного родства,
блуждающею в темноте, заглушающею и зовы доброй воли и голос правосознания. Этот
слепой аффект разделяет участь всех аффектов, над уяснением и очищением которых
человек не работает: он незаметно вырождается и унижает человека.
Он вырождается то в пустую форму воинственного шовинизма и тупого национального
самомнения, то в слепое пристрастие к эмпирическим второстепенностям, то в
лицемерный пафос, прикрывающий личную или классовую корысть. Человек, скрывающий
в себе такой патриотизм, не знает - ни того, что он любит, ни того, за что он
это любит. Он следует не духовно-политическим мотивам, а стадно- политическому
инстинкту, и жизнь его чувства колеблется, как у настоящего животного, между
бесплодною апатиею и хищным порывом.
Человек может прожить всю жизнь в пределах своего государства и не обрести своей
родины, так что душа его будет до конца патриотически пустынна и мертва; и эта
неудача или неспособность приведет его к своеобразному духовному сиротству, к
творческой беспочвенности и бесплодности. Ибо обретение родины есть акт
духовного самоопределения, указывающий человеку его собственную творческую почву
и обусловливающий поэтому духовную плодотворность его жизни. Такой человек не
будет любить свою родину потому, что он ее не обрел.
Но может быть и так, что человек, не обретший свою родину, проживет всю жизнь,
ошибочно считая себя патриотом: тогда предметом его любви будет не отечество, а
что-то иное, принимаемое им за отечество. Таким суррогатом может быть любое из
обычных содержаний и условий жизни, поскольку оно берется самостоятельно, в
отрыве от своего духовного смысла и значения. Ни одно из них, взятое само по
себе, не составляет "родины": ни пространственное рядом- жительство людей, ни
кровная связь происхождения, ни национальная и расовая принадлежность, ни
привычный быт, ни хозяйственное единение, ни природа, ни общность положительного
права и государства. Наличность каждого из этих условий не указует еще человеку
его духовной родины, и обратно: патриотизм может сложиться при отсутствии любого
из этих содержаний. Долгая жизнь на чужбине не делает ее родиной, несмотря на
привычку к быту и природе и на устойчивое правовое общение; кровная и
национальная связь не выясняет "опроса о родине для людей смешанного
происхождения; принадлежность к государству может быть недобровольной и
создавать в душе устойчивое "анти- патриотическое" напряжение. Это значит, что
родина не определяется и не исчерпывается этими содержаниями: она больше и
глубже, чем каждое из них в отдельности и все они вместе. Вот почему образ
протестанта Роджера Вилльямса, порывающего со всем, что обычно считается
отечеством, и создающего себе новую, истинную родину, останется навсегда живым
призывом к углубленному пониманию патриотизма.
 

 

ОСНОВА ЗДОРОВОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ

Просмотров: 1 087
Из всего, высказанного мною доселе, должно быть уже ясным, что есть здоровое
правосознание. Это есть нечто более широкое и глубокое, чем "сознание" как
таковое. В правосознании участвует не только "знание" и "мышление", но и
воображение, и воля, и чувство, и вся человеческая душа. Недостаточно верно
знать свои правовые полномочия, обязанности и запретности; бывают люди, которые
отлично знают их и постоянно злоупотребляют этим знанием для того, чтобы
превысить свои полномочия, преуменьшить свои обязанности и сложить с себя
запретности. Необходимо не только знать все это, но и признавать в порядке
самовменения и, признавая, иметь достаточную силу воли для того, чтобы соблюдать
признанное. Надо обратиться к своему инстинкту и приучить его к
"законопослушности" или "лояльности", а это удастся только тому, в ком живет
духовность инстинкта, достаточно сильная и определенная, чтобы усвоить духовный
смысл права, его цель и его назначение.
Напрасно думать, будто дух и инстинкт враждебны друг другу: будто они
несовместимы и находятся в вечной борьбе. Это не соответствует действительности.
Конечно, бывают люди, почти не живущие духом, безразличные к духовному началу и
духовным содержаниям; они живут духовно-безразличным инстинктом, которому
следует вся их деятельность. Но и у них дух может внезапно загореться в глубине
инстинкта и привести их к необычным для них проявлениям совести, молитвы,
художественно верного выбора, чувства права или справедливости, милосердия,
щедрости и любви. А задача верного воспитания состоит именно в том, чтобы с
детства проявить в человеческом инстинкте духовное начало, и притом не в смысле
дисциплинарно навязанного обыкновения, а в смысле свободной радости и свободного
предпочтения.
Где-то в глубине бессознательного живет священная способность человека отличать
лучшее от худшего, предпочитать именно лучшее, радоваться ему, желать его и
любить его. С этого и начинается духовность человека, в этом и состоит жизнь
духа. При этом, говоря о "лучшем", надо разуметь не субъективно-приятное или
удобное, а объективно-совершеннейшее в смысле художественном, нравственном,
социальном и религиозном. Человеку дано от Бога и от природы некое инстинктивное
чувствилище для объективно-лучшего, и воспитать ребенка значит пробудить и
укрепить в нем на всю жизнь это инстинктивное чувствилище. В искусстве это
называется художественным чутьем или "вкусом", в нравственности - совестью, или
чувством справедливости, или еще органической добротой души, в науке -чувством
истины или иногда очевидностью, в религии - жаждою Совершенства, молитвою или
иногда Богосозерцанием, в общественной жизни это выражается в здоровом и крепком
правосознании.
Поэтому правосознание можно было бы описать как естественное чувство права и
правоты или как особую духовную настроенность инстинкта в отношении к себе и к
другим людям. Правосознание есть особого рода инстинктивное правочувствие, в
котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность
других людей; отсюда и основные аксиомы правосознания: чувство собственного
духовного достоинства, способность к самообязыванию и самоуправлению и взаимное
уважение и доверие людей друг к другу. Эти аксиомы учат человека самостоянию,
свободе, совместности, взаимности и солидарности. И прежде всего, и больше всего
- духовной воле.
Можно было бы сказать, что правосознание есть инстинктивная воля к духу, к
справедливости и ко всяческому добру. Но именно поэтому - живой корень его надо
искать в религиозном чувстве и в совести. Можно представить себе, конечно,
правосознание вне религии и вне совести, но это будет что-то вроде воли,
лишенной неба и земли, это будет дисциплина влечений, а не качественное и не
творческое начало жизни, черствая форма, лишенная дара любви и дара созерцания.
Право в его основной сущности есть необходимый для человека образ его духовной
жизни на земле, или иначе: необходимая форма "встречи" между верховным благом и
человеческою душою. Право есть прежде всего право человека быть независимым
духом, право бытия и право свободы, право самостоятельно обращаться к Богу,
искать, находить, исповедовать и осуществлять узренное и предпочтенное
совершенство. Одним словом: право есть атрибут духа, его способ жизни, его
необходимое проявление. А правосознание есть воля к верному праву и к единой,
верховной цели права как таковой.
Эта связь между правом и духом настолько подлинна и существенна, что вне
признания ее - ясного и зрелого или незрелого, лишь предчувствующего -
невозможна жизнь нормального правосознания. Только духовная жизнь человечества
нуждается в естественном и содержательно-совершенном праве; только душа, имеющая
орган для (сознательной или бессознательной) духовной жизни, способна к
нормальному правосознанию. Человеку-животному можно совсем обойтись без права;
он будет осуществлять торжество наивной силы. Человеку как созидателю хозяйства
невозможно жить вне права, но зато возможно ограничиться одною поверхностною
видимостью правоты, одною схемою права, культивируя и применяя дурные и
несправедливые "положительные" нормы. Только человеку как творцу духовной жизни
доступно нормальное правосознание, только ему дано искать и находить правое
право, ибо только ему открыта цель права и его живой источник.
Разрешить проблему правосознания значит установить и формулировать то
безусловное основание, которое делает его бытие - необходимым, его внутреннее
строение - нормальным, его содержание - духовно верным и достойным, а его силу
-жизненно творческою и непобедимою. Это основание должно быть не отвлеченным
принципом, хотя и пригодным для философского построения, но бессильным в
действительной жизни человечества; его следует искать среди основных, присущих
каждому человеку жизненных влечений и побуждений, выражающих в то же время
духовную сущность человека как такового. Таким основанием может быть только
мотив, вытекающий из самой природы человека как духовного существа и
составляющий эту природу. Понятно, что этот мотив как проявление основной и
универсальной жизненной воли человека не может быть наполнен каким-нибудь
переходящим, или случайным, или чисто субъективным содержанием, но должен быть
прикован к существенному, непреходящему и для каждого доступному. Такое
универсальное жизненное влечение дано каждому живому человеку в виде воли к духу
и духовности.
Как бы ни была темна и скудна жизнь души, как бы низменны и убоги ни были ее
обычные содержания, она всегда имеет состояния, в которых обнаруживается ее воля
к духу, даже тогда, когда она не думает об этом, не сознает этого и, может быть,
даже не знает, что вообще возможна духовная жизнь. Эти состояния обнаруживают
тяготение души то к форме духа, то к его содержанию.
Каждому человеку как таковому присуще тяготение к жизненной самостоятельности и
самодеятельности, к автономному самоопределению; значительность и зрелость
индивидуальной души определяются прежде всего глубиною и объемом этой автономии.
Эта самозаконность в ее простейшем виде распространяется лишь на житейские
функции человека-физиологические, хозяйственные и душевно-бытовые стороны жизни,
и постольку, не находя себе достойного содержания, она изливается нередко в
чисто субъективные проявления: в прихоть, каприз, произвол, упрямство, своеволие
и оригинальничанье. Эти низшие проявления самобытности, сами по себе еще не
духовные, обнаруживают, однако, формальную потенцию духа: искание автономной
жизни есть уже тяготение к духу, ибо самозаконность есть именно его
конститутивная форма. Но это искание есть не более, чем "потенция", потому что
истинное достижение и удовлетворение возможно только на безусловных предметных
содержаниях; низшие содержания оставляют душу всегда голодной и именно потому
легко уводят ее к пустой форме, т.е. к бессодержательной независимости,- на путь
непомерного властолюбия, преступного честолюбия и безудержного любостяжания.
Точно так же каждому человеку присуще тяготение к тому, чтобы найти некоторое
безусловное по своей ценности жизненное содержание и прилепиться к нему своею
верою и своею любовью; значительность и зрелость индивидуальной души
определяется объективным достоинством этого содержания и интенсивностью личного
прикрепления к нему. Это содержание избирается людьми обыкновенно из среды
житейского обихода -из физиологических, хозяйственных и душевно-бытовых сторон
жизни, и постольку люди осуществляют содержательное вырождение духа: вера
становится непредметным суеверием, радость жизни связуется с эфемерным и пошлым,
сила любви остается инстинктивным влечением, разрастается в уродливую страсть
или вырождается в беспредметную меланхолию. Духовное содержание подменяется
более или менее ничтожным и жалким суррогатом, а душа вынашивает бесплодную
скуку (taedium vitae) или влачится в низинах животной страсти. И тем не менее
эта потребность в "главной", любимой, безусловной жизненной ценности
обнаруживает в человеке содержательную потенцию духа: искание ее есть уже
тяготение к духу, ибо безусловная ценность есть объективное свойство его
содержаний и предметов. Но такое тяготение есть не более чем "потенция":
безусловную по достоинству и по силе жизненную опору может дать только
автономное и предметное искание, творческий акт, а не пассивная прилепленность,
предметно-верный выбор, а не случайная определенность души приятным содержанием.
Отсутствие такого искания всегда отдает душу в рабство низшим содержаниям и
потому делает ее жертвою самообмана, позволяя принимать мелкое за великое и
ничтожное за абсолютную ценность.
 

 

ПРАВОСОЗНАНИЕ И УГОЛОВНАЯ ВИНА

Просмотров: 1 207
Решение проблем уголовной вины и наказания возможно только на основании
целостного и зрелого учения о правосознании. Виновность и невиновность человека,
устанавливаемая уголовным судом, определяется ни чем иным, как именно состоянием
его правосознания, т.е. отношением руководившей им воли - к цели права, а потому
и к праву. Согласно этому, правонарушитель будет виновен в том случае, если он
нарушил норму положительного права по недостаточной воле к цели права и к праву
как необходимому средству, и будет невиновен в том случае, если верный
правопорядок был его целью и его мотивом. Признать и последодовательно
осуществить такое понимание уголовной вины значит разрешить одну из великих
очередных Задач уголовной науки и практики.
Формально говоря, нарушение положительной нормы, по каким бы мотивам оно ни
состоялось, - есть правонарушение, ибо оно превышает полномочия и не соблюдает
обязанности, имеющие значение de jure; если же оно тем самым преступает
запретности, установленные в нормах положительного права под страхом наказания
за вину, то совершающий его подлежит уголовной ответственности - следствию и
суду. Однако уголовный суд, верно понимающий свою задачу и предметно исследующий
-деяние подсудимого, не будет в состоянии найти в нем элемент правовой вины,
осудить правонарушителя и возложить на него наказание, если деяние его
проистекало из доброй воли, стремящейся к цели права и к праву.
Согласно такому пониманию, раскрывающему основную природу суда присяжных, а
вместе с тем и сущность всякого уголовного суда, - не все уголовные
правонарушения совершаются виновным образом. Согласно общему правилу подсудимый
может быть осужден только за деяние, запрещенное под страхом наказания, но это
не значит, что он должен быть осужден за всякое такое деяние: возможно нарушение
закона, при котором совершивший его свободен от вины, - но не потому, что он был
"невменяем" (т.е. неспособен к разумному волеопределению), а по другим
основаниям. Присяжным предоставляется право решать вопрос о наличности этих
оснований "единственно" по "внутреннему убеждению", которое слагается в
результате "всесторонней оценки всех субъективных условий виновности" (13).
Эти субъективные условия виновности всегда индивидуальны и своеобразны не только
у каждого преступника, но и при каждом единичном преступлении. Они имеют не
внешний, телесно-физический характер, но внутреннюю, душевно-духовную природу:
так, присяжные могут, признав, что внешнее, правонарушающее деяние налицо и что
оно осуществлено именно подсудимым, установить вслед за тем его невиновность.
Виновность человека определяется внутренним состоянием его души и духа, а не
внешним деянием, фактическая наличность и уголовная предусмотренность которого
дают лишь основание для начатия предварительного следствия. Душевно-духовное
состояние подсудимого рассматривается на суде со стороны сознания и воли: он
должен быть осужден, если его деяние проистекало из "полного сознания" и
"преступной воли". Однако та "сознательность", которая должна быть налицо для
обвинения, совсем не исчерпывается ни знанием о противозаконности данного
действия, ни отчетливым сознанием о своем поступке, ни полным предвидением его
последствий: налицо может быть не только "умысел", но глубокая и всесторонняя
продуманность поступка - и это не может помешать присяжным вынести
оправдательный приговор при наличности известных субъективных условий. Точно так
же та "преступность" воли, которая должна быть налицо для обвинения, совсем не
определяется ни причинной связью между живым хотением и жизненным последствием
поступка, ни естественным слабоволием подсудимого, ни решением или намерением
совершить запрещенное действие: "преступившая" воля совсем еще не есть тем самым
"преступная воля" и присяжные могут вынести оправдательный вердикт
преднамеренному нарушителю запрета, но, конечно, при наличности известных
субъективных условий.
Эти субъективные условия, оправдывающие подсудимого вопреки всему остальному,
скрываются в его правосознании и определяются теми мотивами и целями, которые
вызвали к жизни запрещенное действие. Это означает, что приговор присяжных
зависит не от того, знал ли подсудимый что он нарушает норму положительного
права, и хотел ли он ее нарушить, но от того, что именно подвигло его к этому и
какую цель он преследовал. Разрешая вопрос о виновности, суд должен рассмотреть
и установить: каковы были цели и мотивы, владевшие душою подсудимого во время
действия, и в каком отношении стоят эти цели и мотивы - к целям и мотивам
нормального правосознания. Здесь опять обнаруживается, что мотивы и цели входят
в самую сущность как повинующегося, так и преступающего правосознания- они-то и
определяют виновность человека. Нормальное правосознание имеет свои цели и живет
своими мотивами; в чем эти цели и каковы эти мотивы - закон не говорит и
правовая теория доселе не разъяснила; закон предоставляет знать об этом -
"совести" присяжных и заседателей (14) и проявляет в этом великое доверие к
человеческому духу. Для того чтобы быть достойными этого доверия, присяжные,
подобно законодателю, должны осуществить в себе акт правовой совести, предметно
свидетельствующий о том, какими объективно-лучшими содержаниями живет нормальное
правосознание; они должны как бы "ощутить" по мере сил своих основную идею права
и его цель и для этого внутренне воззвать к доброй воле как естественной основе
правосознания. Чуткий и совестный человек, выступая в качестве присяжного,
совершает глубокую внутреннюю работу: ибо совесть у человека -одна, и показания
ее о праве (в качестве "правовой совести") неизбежно приводят в движение ее
последнюю нравственную глубину, именно эта работа и только она может сделать
уголовного судью - художником естественной правоты.
Итак, суждение о виновности человека есть результат (смутного или отчетливого,
воображаемого или предметного) - сопоставления: фактически данных мотивов и
целей с мотивами и целями нормального правосознания, а если условно приравнять
представляемое содержание цели - содержанию волевого мотива (последнее всегда
сложнее, бессознательнее, неразумнее), то можно будет сказать: уголовная
виновность определяется расхождением субъективной воли, породившей
правонарушение, с единою объективною целью всякого права, а степень виновности
определяется степенью и сознательностью этого расхождения в данном действии
подсудимого. Человек виноват в том случае, когда его воля, создавшая
правонарушение, попирает цель права. Сознание этого живет не только в каждом
предметном приговоре суда присяжных, но и в сердцах простых людей: они знают,
что люди, увлекаемые страстями, часто попирают цель права, но при этом нередко
избегают уголовного правонарушения, что виновных по праву и перед правом гораздо
больше, чем подсудимых, и что, с другой стороны, есть немало подсудимых, а может
быть, и осужденных, совершивших "невиновное" правонарушение. Вот почему народная
мудрость советует "не открещиваться от тюрьмы" и называет осужденных -
"несчастными".
 

 

БОРЬБА ЗА ПРАВО

Просмотров: 998
Нормальное правосознание есть волевое состояние души, активное и творческое; оно
ищет в жизни свободного, верного и справедливого права и заставляет человека
вести борьбу за его обретения и осуществление.
В этой борьбе "действующее" положительное право приемлется как последний этап,
достигнутый право -творящим человечеством в деле поддержания и формулирования
естественного права. Сознание усматривает не только объективный смысл
положительного права, но и объективную идею естественного права и ставит перед
собою задачу довести этот "смысл" до соответствия "идее". Это означает, что
нормальное правосознание, начиная борьбу за право, должно осуществить три
самостоятельных акта познания: во-первых, установить объективный смысл
положительного права; во-вторых, формулировать в раскрытом виде объективную идею
естественного права; в-третьих, усмотреть скрытое, но не полное присутствие идеи
в смысле и найти такую формулу для Смысла, которая точно и неискаженно
воспроизводила бы сущность идеи. В результате этого право -творящая душа
составляет в себе два понятия права: понятие положительного права,
соответствующее его смыслу, и понятие естественного права, верное его идее. За
этими двумя субъективно переживаемыми понятиями укроются, предметно говоря, две
объективно значащих правовых ценности, по-видимому, пребывающих во взаимном
расхождении и даже противоборстве. Для поверхностного взгляда здесь
обнаруживается "неизбежный" дуализм "положительного" и "естественного" права,
так что совестливый, но не вдумчивый человек может усмотреть здесь безвыходность
для правосознания. Однако третий акт право- творческого познания снимает этот
"безысходный дуализм" и указывает исход и направление для всей борьбы:
естественное право лежит сокровенным образом в основе положительного,
присутствуя в нем, во-первых, в качестве известного "минимума правоты",
во-вторых, в лице своих основных категорий и, в-третьих, в виде имманентного, но
недоразрешенного задания. Единство положительного и естественного права уже
дано, хотя бы в зачатке, и еще задано, в своем целостном и осуществленном виде.
И вот поскольку оно "еще задано" к осуществлению, правосознание, действительно,
имеет перед собою некую, хотя и не безысходную, двойственность. Поскольку
положительное право в своих предписаниях и формулах расходится с требованиями
естественного права, постольку обнаруживаются два различных "должных"
правопорядка, с виду одинаково претендующих на объективную обязательность и
объективное значение. Выражая этот конфликт в образе "почиющих огоньков", можно
сказать, что правосознание видит на многих состояниях, делах и отношениях людей
два различных огня, из которых один, малый, выражает положительно-правовую
квалификацию, а другой, большой, - "естественно-правовую" квалификацию;
так что маленький синий огонек, свидетельствующий о "положительной"
правомерности поступка, может гореть наряду с большим, красным огнем,
знаменующим "естественную" неправоту того же самого деяния, и обратно.
Обязанность "юриста" может оказаться в существенном противоречии с обязанностью
человека, живущего "естественным" правосознанием, и это может вызвать в
совестливой душе раздвоенность. Нормальному правосознанию свойственно всегда с
предметным вниманием всматриваться
в цвет обоих огней, и это делает его особенно доступным для таких конфликтов.
Понятно, что притязающее сосуществование обоих огней должно найти себе конец в
предметно-обоснованном и принципиальном решении их спора.
Конфликт между естественным и положительным правом должен быть разрешен в пользу
первого, и притом потому, что объективное значение положительного права
определяется в корне своем - духовным достоинством естественного, т. е.,
во-первых, актуальным и содержательным присутствием в нем духовно-естественной
правоты; во-вторых, формальною возможностью и жизненным заданием его - быть
верною и точною формою естественного права. Положительное право по самому
существу своему есть организованная попытка формулировать естественное право;
духовно-жизненная важность этого дела, сознание его ответственности и
уверенность в том, что такая формула едина, - составляют то духовное основание,
которое побуждает людей сосредоточиться на строгой, формальной регулированности
самого порядка, в котором создается право. Понятно, что положительное право во
всех случаях расхождения оказывается суррогатом естественного права, и если это
расхождение обостряется до конфликта, то положительное право может предстать
сознанию в роли "ложного" права, лжеправа, или "самозванца". По обнаружении
такого конфликта для правосознания наступает период искушения: понятие права
двоится, положительное право начинает утрачивать свой ореол правоты, и если идея
объективно-значащего естественного права не живет в умах с достаточной
отчетливостью и силою, то "принципиальное" развенчание всякого права оказывается
у порога; право начинает изображаться как "простое проявление" власти, силы и
насилия, как орудие, служащее организованному господству имущего класса; оно
постепенно развенчивается в последовательном, но незрячем критическом анализе, а
незрячий скепсис приводит к его категорическому отвержению. Наступает более или
менее глубокий кризис правосознания, который может привести и к разложению
правовой жизни, но должен привести к более углубленному обоснованию и пониманию
права и к зарождению нового правосознания (12).
Конфликт между естественным и положительным правом разрешается в жизненной
борьбе за право - в право- творчестве. Эта борьба в зависимости от своего
ближайшего и преимущественного задания может иметь два вида: она может быть
борьбой за "право в объективном смысле" (т. е. за обновление правовых норм) и
борьбой за "право в субъективном смысле" (т. е. за поддержание и осуществление
справедливых полномочий, обязанностей и запретностей). Понятно, что эти два
задания не только не исключают друг друга, но взаимно предполагают и
обосновывают одно другое.
Обычный и здоровый путь борьбы за новое, лучшее объективное право (т. е. за
"новые законы") есть путь правосоздания: неверные, несправедливые, устаревшие
законы и учреждения отменяются и вместо них, посредством мирного,
организованного осуществления тех внешних деяний, которыми обусловлено
"возгорание" новых норм, устанавливается новое, лучшее право. Нормальное
правосознание считает этот способ борьбы за объективное право лучшим потому, что
простое осуществление его само по себе укрепляет и воспитывает в душах людей
волю и доверие к праву: то обстоятельство, что правовая жизнь сама открывает
пути к совершенствованию права, что самое блюдение положительного права может
приблизить его к "естественной" верности и тем самым к его преодолению, - это
обстоятельство само по себе как бы зовет к его признанию. Значение
положительного права ненарушимо; но все нормы, входящие в его состав, по общему,
основному существу своему поддаются отмене и замене новыми. Право обладает
способностью обновляться на своих внутренних путях и, пока эта способность
сохраняется, - правосознанию предстоит мирное и органическое развитие.
Приемля путь такого обновления права, нормальное правосознание начинает всегда с
добросовестной попытки вскрыть и формулировать то естественное право, которое
должно лежать в основании новых норм. Такая попытка необходима именно потому,
что каждая позитивная норма, как уже показано выше, берет на себя ответственную
задачу указать людям обязательное для них лучшее поведение; эта идея "лучшего"
отнюдь не совпадает с понятиями о наиболее "удобном", "выгодном", "полезном" и
т. д.: разным людям "полезно", "выгодно" и "удобно" - разное, а правовая идея
"лучшего" имеет единое, предметное содержание; это "лучшее в праве" может
разойтись и со всеми наличными "традициями", "верованиями", "предрассудками", не
исключая и "общественного мнения". Ученый юрист и в частности философ права
должен научно вскрыть эту идею и сделать содержание ее общим достоянием. Люди,
создающие и формулирующие новые правовые нормы, должны выработать в себе особый
"акт" правосознания или, условно говоря, правовой совести, проверяющий или даже
впервые формулирующий эту идею и заставляющий положить ее в
основу новых норм в качестве истинной и предметно обоснованной ценности.
Истинный законодатель есть художник естественной правоты, ее искатель и
служитель. Для него - "лучшее" есть всегда то, что есть лучшее на самом деле и
само по себе: ибо им руководит добрая воля.
Однако может оказаться, что этот здоровый и обычный путь обновления законов и
государственного строя недоступен для того, кто начал борьбу за право.
Общественная группа, руководящая данным государством, может не считать реформу
полезною, справедливою и необходимою, а государственное устройство может не
обладать достаточной "гибкостью", чтобы обеспечивать обновление законов при
всяких условиях. Тогда нормальный путь оказывается закрытым и борьба за
"объективное право" вступает на новый путь.
 

 

ОБОСНОВАНИЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРАВА

Просмотров: 1 819
Право в своем первоначальном, "естественном" значении есть не что иное, как
необходимая форма духовного бытия человека. Оно указывает тот строй равной,
свободной самостоятельности каждого, при котором только и возможна на земле
духовная жизнь. Отсюда вытекает, что право в этом значении своем могло бы
угаснуть или стать ненужным только тогда, если бы изменился основной способ
человеческого бытия, т.е. если бы человечество перестало быть множеством
самостоятельных субъектов, объединенных общею основою внешней жизни.
Иначе обстоит дело с положительным правом. Его необходимость основывается на
известном незрелом состоянии человеческих душ, которое может с течением времени
измениться. Однако до тех пор, пока оно не изменится, положительное право будет
существовать как целесообразная форма поддержания естественного права.
Эта необходимость слагается в результате, во-первых, неотчуждаемости и
неумалимости естественного права, во-вторых, отсутствия у людей умения
регулировать свою внешнюю жизнь посредством автономного самообязывания.
Естественное право как необходимая форма духовного бытия есть драгоценнейшее
достояние человека. Вне этой формы нет пути ни к мудрости, ни к добродетели, ни
к Божеству, ни к последним и высшим удовлетворениям духа. Каждое умаление
естественного права унижает человеческое достоинство, каждое нарушение его
является духовно-противоестественным. Поэтому его необходимо охранять и
поддерживать против тех, которые его нарушают и не признают; его необходимо
оберегать, утверждая его коллективным организованным признанием, провозглашением
и осуществлением. Это коллективное установление естественного права как
общеобязательного придает ему, однако, характер гетерономного правила, в
особенности для всех тех, которые не признают его и не считаются с ним. Они
встречаются с организованным, внешним авторитетом, предписывающим, позволяющим и
воспрещающим различные внешние поступки и сопровождающим свое постановление
угрожающей санкцией, т.е. указанием на возможность насильственного сопротивления
насильнику. Люди на долгом и горьком опыте убедились в том, что чисто автономное
самообязывание вырастает в душах с чрезвычайной медленностью, на протяжении
многих поколений, что человеку свойственно признавать свои полномочия,
преувеличивая их пределы и не сознавая их духовной сущности, но не слишком
свойственно признавать в то же время свои обязанности и чужие полномочия, что
это признание чужих прав выковывается в душах лишь в результате долгих трений, в
результате той борьбы на жизнь и на смерть за "взаимное признание", о которой
Гегель говорил когда-то с такой прозорливой мудростью. Этот горький опыт учит,
что человек нуждается в ограждении своего духовного центра правилами внешнего
поведения, поддерживаемыми социальным, внешне- авторитетным порядком.
Человечество существует в виде множества душевно- ду-ховнь1х центров,
нуждающихся во внешней безопасности и неприкосновенности ради свободного,
изнутри идущего самоопределения и в то же время стоящих в особом притязающем
сосуществовании; в этом виде человечество начало свою жизнь без того, чтобы были
осознаны законы его бытия, и без того, чтобы было налицо духовное искусство
взаимного признания. Жизнь единичной души в большинстве случаев определяется и
доселе наивным эгоцентрическим тяготением, в котором человек испытывает
стесняющие его пределы чужого статуса - в лучшем случае как обременительное
неудобство. А между тем невозможно "отложить" осуществление естественного права
и призвания человека к духовной жизни до тех пор, пока люди научатся не попирать
взаимно ее пределов.
И вот основная задача положительного права состоит в том, чтобы принять в себя
содержание естественного права, развернуть его в виде ряда правил внешнего
поведения, приспособленных к условиям данной жизни и к потребностям данного
времени, придать этим правилам смысловую форму и словесное закрепление и, далее,
проникнуть в сознание и к воле людей в качестве авторитетного связующего
веления. Этим путем идеи обязательного и запретного должны быть внедрены в
наивно эгоцентрическую душу; и если мораль и религия пытаются достигнуть
самостоятельного и активного пробуждения души из глубины и встречают в этом
содействие со стороны науки и искусства, то положительное право берет на себя
элементарную и сравнительно грубую задачу - приучить человека извне к
первичному, внешнему, регулированному самоограничению; для этого оно обращается
к идее социально-организованного внешнего авторитета, уполномоченного и
подчиненного правилам. Необходимо, чтобы люди приучились признавать сначала хотя
бы этот внешний авторитет и его правовые веления; необходимо, чтобы хищник и
насильник встретили извне организованное и импонирующее сопротивление,
основанное на идее правоты и полномочия. Сознательное, принципиальное указание
на то, что "это недопустимо", а "это обязательно", сделанное человеком человеку
с чувством правоты и духовного достоинства и поддержанное организованным
решением "не допустить" и "настоять", есть поистине одно из самых могучих
средств социального воспитания. Наличность такой внешней реакции на внешнее
поведение и необходимость считаться с организованным постановлением других -
составляют основную схему положительного права. Тому, кто не испытывает зовы
духа и силу добра в самостоятельном, внутреннем опыте и кто сам не умеет
находить естественно-правовые пределы для своих притязаний, приходится узнать об
этих пределах в порядке социально-гетерономного разграничения.
Это не означает, однако, что гетерономный характер положительного права
исключает автономное самообязывание. Напротив, положительное право обладает тем
большею духовною верностью, чем полнее оно приспособлено к основным законам
духовной жизни, и прежде всего к закону ее самозаконности. Обосновать
положительное право значит доказать его преемлемость для самозаконно живущего
духа; организовать положительное право значит найти и создать для него форму
творческой самозаконности; преодолеть положительное право значит наполнить его
самозаконно живущим, нормальным правосознанием и тем сделать его как бы
несущественным.
Так, положительное право приемлемо для самозаконно живущего духа потому, что оно
по своей основной и руководящей идее, по цели своей -служит самозаконно живущему
духу. Положительное право как норма устанавливается живыми духовными существами
для ограждения и укрепления самодеятельности живых духовных существ. Именно
поэтому в основе всякого положительного права лежит признание человека
субъектом, имеющим правоспособность и дееспособность, т. е. признанный круг
юридически значащего самостоятельного изволения. Вне признания человека
субъектом нет и не может быть права. Конечно, люди далеко не сразу поняли, что
человек не может не быть субъектом права. Так, мысль римского юриста пыталась
приравнять несвободных и зависимых субъектов права к животным и допускала идею о
том, что "раб есть вещь", и, не замечая предметной ошибки и противоречия, она
утверждала за рабами известный, хотя и скудный круг полномочий, все увеличивая
его с течением времени (11). Если положительное право регулирует способ
установления и прекращения рабства, если оно утверждает за рабовладельцем
правовое полномочие, то оно вынуждено молчаливо признать за рабом коррелятивную
правовую обязанность, а если оно признает, что раб может стоять в cognatio
servilis, что он может покупать, дарить, иметь obligatio naturalis и даже "своих
рабов (servi vicarii), то он тем самым признает коррелятивные обязанности и
полномочия у других субъектов права, как свободных, так и рабов.
Положительное право создается в таких условиях, при которых содержание его
подвержено влиянию корыстной воли, неосведомленности, ложной теории и неумения.
И тем не менее, как бы ни были велики и даже чудовищны уклонения и извращения,
вносимые в его содержание этими факторами, оно по самой природе своей сохраняет
в себе основное ядро естественного права, для служения которому оно призвано в
жизнь. Положительное право не может не выражать природы той духовной среды,
которая создает его; оно может попытаться игнорировать ее конститутивные законы
и неизбежно впадет во внутренние противоречия, ибо духовная жизнь такова, что
она неизбежно рано или поздно загорится огнем своей природы, разорвет искажающие
ее покровы и снимет гнетущие ее противоречия. Так, положительному праву
невозможно квалифицировать живого, сознательного субъекта духовной жизни как
вещь: объективный закон духовной жизни, лежащий в основании всякого
положительного права и руководящий его созданием, - сильнее всякого интереса и
всякой теории.
 

 

ОБОСНОВАНИЕ ЕСТЕСТВЕННОГО ПРАВА

Просмотров: 1 381
Для того чтобы сознание человека могло признать право и совершить его духовное
приятие-право должно быть обосновано. Обосновать право значит показать, что оно
практически необходимо на пути человека к осуществлению верховного блага. Это
значит показать, что основные законы бытия человеческого духа таковы и сущность
верховного блага такова, - что право как объективно обязательное правило
внешнего поведения является необходимою формою их встречи. Иными словами, право
необходимо потому, что без него дух человека будет лишен возможности осуществить
в своей жизни верховное благо. И если право не может быть признано до тех пор,
пока оно в достаточной степени не обосновано, то опознание в его лице
необходимой формы духовного бытия должно сделать обязательным его творческое
приятие.
С самого начала может показаться, что такое обоснование права невозможно.
Всякий, кто знаком с содержанием положительного права и со способами его
осуществления, - наверное, не раз испытал глубокое разочарование, преисполнялся
чувством протеста и негодования. Можно даже уверенно предположить, что на этом
негодовании воспитывается принципиальное отрицание права и государства. Тот, кто
жил под бременем тоталитарного режима и террора, кто продумал сущность
имущественного неравенства и понял закономерную связь между размерами урожая в
стране и количеством преступлений против собственности, кто знаком с сущностью
прежнего русского бракоразводного процесса, кто был в каторжной тюрьме и слышал,
как на людях бряцают цепи, кто знает, что такое телесное наказание, и имел
общение с- человеком, приговоренным к смертной казни, кто видел все это и понял,
что это совершается тоже по праву ,- тот имеет достаточно душевных побуждений
для того, чтобы отнестись с недоверием уже к одной постановке вопроса о его
духовном обосновании. Глубокие дефекты и пороки положительного права - как в
самом порядке его установления, так и в его содержании и применении - составляют
всегда наибольшее препятствие на пути к его духовному приятию.
Это препятствие было бы, конечно, непреодолимо и неустранимо, если бы
положительное право по самому существу своему было связано с дурным содержанием
и неприемлемою формою установления или если бы самая сущность права состояла в
том, что одни люди навязывают другим свою волю, да еще посредством "принуждения"
и "насилия". Но такое понимание было бы неверно: оно смешивало бы исторически
данное содержание права и некоторые несовершенные, хотя бы и распространенные,
способы его установления с самою основною природою права. А между тем история
показывает, что право может иметь содержание более неудовлетворительное и менее
неудовлетворительное, менее свободное и справедливое и более свободное и
справедливое; мало того, оно может приобретать содержание, вполне
соответствующее достоинству человеческого духа (напр., все нормы и установления,
гарантирующие "личную неприкосновенность" и свободу духовной жизни). Далее,
история права свидетельствует о том, что меняются и формы его установления, и
притом в сторону увеличения самодеятельности народов, самоопределения групп и
самоуправления индивидуумов. Наконец, естественно, что по мере того, как элемент
внешнеавторитетного повеления уступает в нем свое место элементу самообязывания
в самом широком смысле этого слова, - по мере этого растет признание права и
крепнет правосознание, а угроза неприятными последствиями теряет свои реальный
характер и постепенно перестает быть фактором жизни.
Необходимо провести строгое разграничение между основною сущностью права и его
историческими осуществлениями. Основная сущность права выражается в терминах:
объективно значащее правило внешнего социального поведения. Историческое же
осуществление этой возможности может быть различно, оно может влить различное
содержание в это правило, оно может выдвинуть различные способы установления
права, оно может сделать правоустановителем - одного, немногих, многих или всех,
оно может воззвать к различным мотивам душевной жизни.
Так, право по существу своему имеет объективное значение; оно устанавливается и
погашается не по способу "индивидуального произвола", а по способу
"конституционного полномочия". Однако этим совсем еще не сказано, что в
основании этого значения может лежать только воля других людей. Напротив, только
личное приятие и признание права сообщает правовой жизни ее истинное достоинство
и полноту. Конечно, бывает и так, что положительное право устанавливается по
усмотрению и решению немногих уполномоченных людей, которые окажутся "другими"
по отношению ко всем остальным; но если эти остальные участвуют в правовой жизни
только через сознание норм и повиновение им, но не через признание их, то в их
душах слагается подавленное, изуродованное правосознание, а самое право, не
теряя своего объективного значения, утрачивает свою духовную верность и, может
быть, даже свое духовное достоинство. Человеку достойно признавать правило,
которому он повинуется, и только такое сознательное признание может обеспечить
праву жизненное соблюдение. Политическая философия давно усмотрела это и не раз
обращалась к идее "общественного договора", пытаясь построить обоснование права
на этой-то исторической, то систематической "презумпции". Но проблема этим не
разрешается: право должно быть признано каждым в сознательном духовном решении,
а не в бессознательной, молчаливой пассивности, самостоятельно, а не в лице
своих легендарных предков.
Далее, право по существу своему регулирует внешнее поведение людей, создавая в
их душах особые мотивы: оно всегда обращается к разумеющему и вопящему сознанию
как руководителю внешними поступками человека. Однако этим совсем еще не
сказано, что право всегда и неизбежно апеллирует в душах людей к мотивам страха,
расчета, выгоды, честолюбия и тд. и что санкция его состоит в угрозах и
принуждении. Уже в положительном праве немало норм, лишенных такой санкции, и
можно с уверенностью сказать, что положительный правопорядок, почерпающий свою
жизненную силу только в ней, идет быстрыми шагами к своему разложению. Страх
унижает человека и, раз поколебленный, легко превращается в озлобленную
дерзость; принуждение воспитывает в душах веру в насилие и надежду на силу;
личной корысти и классовому интересу далеко не всегда по пути с правом, а
честолюбие есть мотив, как бы созданный именно для того, чтобы превысить право и
попрать его. Человеку достойно уважать то правило, которому он повинуется, и
повиноваться ему именно из уважения. Моральная философия давно уже признала это
в своей сфере и не раз обращалась к идее "автономной воли" как единственному
основанию морального поведения. Но идея автономии совсем не имеет специфически
морального характера; она глубже, чем сфера этики, ибо лежит в основании всей
жизни человеческого духа.
Все это можно выразить так, что историческое осуществление права не исчерпывает
собою всех возможных форм его, не определяет его нормального строения и не
устанавливает само по себе его достойного, идеального облика. Подобно тому как
на всех других путях творящего и совершенствующего человека понятие предмета
определяется не только через описание осуществленных уже вещей и состояний, но и
через изучение идеального как руководящей цели и возможного (т.е.
осуществимого), так и в праве. Философия права, формулируя его сущность и
обретая его обоснование, имеет в виду не только понятие права, закрепленное в
содержании исторически осуществленных норм, но и идею права, данную в опыте
систематически очищенного правосознания, предметно -созерцающего верховную цель
права и духа. Сущность права не исчерпывается содержанием положительного права;
право творится целеполагающим человеком, и тот, кто стремится познать эту
основную природу права, должен созерцать не только плохо сложенные в прошлом
"ступени", но и верховную цель всего восхождения. Обосновывая право, философия
должна отправляться от нормального правосознания, т.е. от такого предметного
опыта, который шире и глубже, чем простое знание положительного права. Этот
предметный опыт должен иметь в виду основную функцию всякого права как такового
и показать, что эта функция необходима в жизни человеческого духа. Обосновать
право не значит оправдать все исторически осуществленное, но показать, что право
в его родовой сущности и в его положительном виде заслуживает духовного
признания и приятия со стороны каждого человека.
В чем же основание для этого приятия?
Человечеству, живущему на земле, присущ такой способ существования, который
делает право Необходимою формою его бытия. Этот способ существования
определяется особым соотношением множества и единства, одинаковости, различия и
общности.
Именно, человечество живет на земле так, что человек человеку остается всегда
психо -физическим инобытием, а все люди вместе представляют из себя множество
одинаково одиноких, но своеобразных духовно-творческих монад, связанных общею
основою существования. Такой строй бытия, данный от природы, делает духовную
жизнь возможною лишь при том условии, если человечество сумеет организовать свою
внешнюю жизнь на основании объективно значащих правил, утверждающих свободный и
справедливый порядок в существовании этого множества.
 

 

ПРИЗНАНИЕ ПРАВА

Просмотров: 941
Духовное назначение права состоит в том, чтобы жить в душах людей, "наполняя"
своим содержанием их переживания и слагая, таким образом, в их сознании
внутренние побуждения, воздействуя на их жизнь и на их внешний образ действий.
Задача права в том, чтобы создать в душе человека мотивы для лучшего поведения.
Для разрешения этого духовного задания совсем не безразлично, что это за новые
мотивы, какова их природа и какого они качества. Правда, в юриспруденции
существует воззрение, то мотивы поведения важны в моральной сфере и не важны в
правовой жизни: все, что нужно праву, это внешний легальный образ действия, из
каких бы побуждений он ни проистекал; "праву" безразлично настроение человека,
если только он фактически блюдет пределы своего правового "статуса". Но если
принять это формальное и близорукое воззрение и последовательно провести его в
жизнь, то неминуемо создастся глубокое вырождение права и правосознания. Мотивы
легального поведения могут быть безразличны только для такого сознания, которое
отрывает право от его основной высшей цели и ограничивает его сущность
поверхностной видимостью "благополучного" порядка. Оторванное от своей конечной
задачи и от корней истинного правосознания, право, естественно, превращается в
беспринципное, самодовлеющее средство; оно ограничивает тогда свое духовное
назначение, отвлекаясь от проблемы содержания и качества правовой жизни, и
вырождается в пустую формальную видимость; ему уже достаточно, если люди
повинуются ему по лени, блюдут его из корысти, не нарушают его из страха; ему
уже достаточно, если "по внешности" все "благополучно", хотя бы за этой
внешностью скрывалось глубокое внутреннее разложение, а за этим благополучием -
неизбежность грядущих бед и падении. Такое воззрение ошибочно принимает
формальный признак правонарушения и предел, от которого допустимо уголовное
преследование, - за самую сущность права; оно представляет собою скрытый пример
"отрицательного определения".
В противоположность этому необходимо признать, что право может осуществлять свое
духовное назначение только тогда, когда правосознание стоит на высоте, а высота
его измеряется не только знанием права, но и признанием его, и притом признанием
не "за страх", а "за совесть", и не по слепой привычке, а по зрячему, разумному
убеждению. Только свободное признание права не унизительно для человека, только
оно может достойно разрешать задачи правотворчества, только оно найдет для себя
истинную основу в человеческом духе, только оно сумеет достигнуть последней цели
- усовершенствования положительного права.
Признание положительного права состоит в том, что человек, усмотрев с
очевидностью его объективное содержание и его объективное значение, добровольно
вменяет себе в обязанность соблюдение его правил и воспитывает в этом
направлении не только свои сознательные решения, но и свои непосредственные,
инстинктивные хотения и порывы. Он совершает этим своеобразное духовное приятие
положительного права, и это приятие требует особой зрелости ума и воли, особого
равновесия души потому, что оно должно совершиться с отчетливым сознанием всегда
возможных глубоких несовершенств положительного права: это приятие должно быть
зрячим, свободным от идеализации и потому непременно творческим, преобразующим
приятием, но именно поэтому оно требует большой стойкости, выдержки и волевой
дисциплины.
Признанию положительного права мешает то обстоятельство, что люди не усматривают
его духовной ценности и жизненной необходимости.
Если оставить в стороне людей умственно ленивых и индифферентных, которые вообще
ничего не усматривают и не утруждают себя "воззрениями", то отрицатели права
составят две большие группы: одни не признают права лишь отчасти, из
наивно-корыстных побуждений, другие отрицают право принципиально, по
сознательному или инстинктивному идеализму, избегающему жизненных
"компромиссов".
Первая разновидность людей составляет огромное множество. Собственно говоря,
такой человек не отрицает права, но признает его лишь односторонне, лишь
постольку, поскольку оно соответствует его интересу. Так, он настаивает на своих
полномочиях, но в то же время всегда готов преувеличить их посредством
кривотолка; он не любит выяснять свои обязанности и всегда готов ускользнуть от
их исполнения; и если страх не заставит его удержаться в пределах запретного, то
беспечность или корыстность легко сделают его правонарушителем или даже
преступником. Такой человек твердо знает, что другие ему "должны" и чего они не
"смеют", но он постоянно готов забыть, что он "должен" другим, и чего он "не
смеет". Отстаивая свой интерес, он возмущается и протестует, взывает к
"принципам", к "праву" и "справедливости" и быстро превращается в хищника, как
только право не успеет прикрыть чужой интерес, или в лжеца, как только оно
успеет это сделать. Настаивая на том, что "се - мое", он всегда готов
присовокупить о чужом: "а то - мое же". Право "свято" для него лишь до тех пор,
пока ему по пути с законом; иными словами, оно для него совсем не "свято". Весь
вопрос "о праве" есть для него вопрос о том, как составить себе более выгодную и
обеспеченную жизненную "конъюнктуру", а принцип взаимности (мутуализм) ничего не
говорит его близорукой душе: он не способен понять, что его полномочия живут и
питаются чужими обязанностями лишь благодаря тому, что чужие полномочия живут и
питаются его обязанностями; он не понимает, что правопорядок есть как бы сеть
субъективных правовых ячеек, отовсюду соприкасающихся и поддерживающих друг
друга, что каждая ячейка цела и жива лишь до тех пор, пока целы и живы соседние,
что поддержание общего и единого правопорядка есть единое общее дело и что дело
это требует, чтобы каждый прежде всего не попирал пределов своего правового
статуса. Мудрое речение о том, что "свобода каждого кончается у пределов чужой
свободы", ничего не говорит этому человеку.
Такое отношение к праву представляет один из тех недугов правосознания, от
которого редкий человек вполне свободен. Стоит только спросить себя, кто из нас
не испытывает некоторого отрицательного, неприятного аффекта при мысли "моя
обязанность", "моя повинность" (если только обязанность не прикрывает собою
"выгодного" полномочия)? И можно ли поручиться за то, что этот отрицательный
аффект не имеет никакого влияния, хотя бы незаметного и бессознательного, при
выборе линии поведения? Конечно, степень этого влияния зависит от уровня
правосознания и волевой дисциплины; однако недуг может укрываться и в оттенках.
И вот, тем, кто отрицает право бескорыстно и принципиально, следует прежде всего
обратить внимание на тех, кто не признает право из наивной и близорукой корысти.
Усмотреть их образ действия, понять его сущность и универсальную инстинктивную
склонность к нему, убедиться, что исторический рост положительного правосознания
есть одно из самых действительных и могучих средств для борьбы с ним, - значит
получить отрезвляющий урок и поучительный аргумент, направленный против
сверхправового "идеализма". Как ни горько и ни сурово звучит это, но право и
правопорядок необходимы как своего рода "намордник" для своекорыстной злой воли
и для хищного инстинкта. И этот своекорыстный инстинкт каждый должен усмотреть в
себе самом и сказать о самом себе: "да, и для меня необходимо положительное
право". Общественному животному необходимо представление о строгом пределе
допустимого и недопустимого, дабы не впасть в борьбу всех со всеми, и мысль эта
стара и неизбежна как мир.
 

 

ЗНАЧЕНИЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРАВА

Просмотров: 952
Вторая основа правосознания состоит в том, что положительное право переживается
как имеющее объективное значение. Оно имеет единое и определенное содержание,
которому свойственно особым образом "значить" в жизни и делах данного союза
людей. Это можно условно выразить так: положительное право берет на себя
ответственную задачу указать людям "объективно лучший" способ внешнего поведения
и "связать" их этим указанием. Как же это понять?
Человек, впервые встречающийся с правовым регулированием жизни, узнает, что из
возможных для него и действительных его поступков и состояний не все имеют
"правовое значение", что есть такие, о которых в праве так или иначе
упоминается- "предусмотренные" действия и состояния, и такие, о которых "ничего
не говорится", и что предусмотренным действиям и состояниям придается какой-то
особый характер, так, что с ними связываются какие-то характеристики, изменения,
последствия и т. д. И первое, на что наталкивается его сознание, это то, что все
эти характеристики, последствия, выводы и т. д. сохраняют свое значение даже в
том случае, если он их не захочет признать и если он будет действовать так, как
будто он о них ничего не знал или как будто бы их "вовсе не было". Оказывается,
что "значение" их не нуждается в его сознании, согласии и признании.
Еще до того, как он сам предусмотрел свои будущие действия и подумал о своих
свойствах и состояниях, они были в значительной части предусмотрены, в общих
чертах описаны и рассортированы другими людьми, независимо от того,
соответствовало это его личным интересам, желаниям и намерениям или нет; и при
этом было установлено, что одни его действия, свойства и состояния "важны" и
принимаются во внимание, а другие -безразличны и что из числа предусмотренных
одни поступки ему "воспрещены", так, что он, хотя и может, но и" смеет их
совершать, другие - "вменены ему в обязанность", так, что он, хотя и может их не
совершить, но должен их выполнить, а третья - "предоставлены на его усмотрение",
однако с тем, что если он их совершит, то ему уже "не позволено" будет "взять их
назад", "аннулировать" при всяких обстоятельствах и по одному собственному
желанию. Он видит, что его жизнь оплетена какою-то сетью так, что он фактически
может с нею не считаться, но что она от этого не порывается и не исчезает. И
притом эта сеть отнюдь не имеет вещественного характера: ее нельзя ни видеть, ни
осязать, ни уничтожить физическими мерами. Узнать о ней можно из записанных
правил, но в этих правилах о нем лично, да и ни о ком другом лично, ничего не
говорится. Говорится лишь о "людях вообще", о "свойствах вообще", о "поступках
вообще", а из этого "вытекает", что и он опутан незримою сетью каких-то
"значений" и "обязательностей". И без труда убеждается он, что с этими
"обязательностями" нередко можно и в самом деле не считаться: сделать запретное,
ускользнуть от обязанности, превысить позволенное; часто за это даже "ничего не
полагается" (leximperfccta), а иногда и "полагается" неприятное, но от него
удается ускользнуть.
Правовая "сеть", как и всякая сеть, имеет пустые промежутки; она не сковывает
человека по рукам и ногам. Право не только не предусматривает все действия и
состояния людей, но и не стремится к этому; а в том, что предусмотрено, оно не
может действовать подобно законам природы. Право не может сделать
"запретное"-неосуществимым, "обязательное" - неизбежным, "позволенное" -
доступным; оно запрещает, требует, позволяет, наконец, оно угрожает неприятными
последствиями и приводит их, где удается, в исполнение; но оно бессильно
поставить человека в то положение безвыходной необходимости, в котором он
пребывает как явление природы: в качестве живой части мира человек может жить
только по законам природы, комбинируя их в свою пользу или же себе во вред, он
бессилен нарушить их; но в качестве субъекта права он может сплетать законные
поступки с незаконными, правомерные с неправомерными, нарушая право, преступая
его правила и даже ускользая в пустые промежутки правовой "сети" (напр., жизнь
шайки разбойников).
Однако в чем же тогда состоит "значение права"? Разве не следует называть
законом лишь то, что ненарушимо, лишь то, что непоколебимо прочно, как фатум,
ведущий согласного и насильственно влекущий строптивого? Какое же "значение"
можно признать за правом, если оно по самому существу своему нерушимо, если есть
возможность преступать и обходить его, если оно не ставит человека в положение
безвыходности, а только угрожает неприятностями, которые часто не удается
осуществить? Что значит все эти "характеристики" и "квалификации", все эти
"можно", "должно" и "нельзя", если от них возможно ускользнуть и над ними
посмеяться? В чем же сила этого закона, если в порядке внешнего,
вещественно-телесного существования он так часто бывает бессилен?
Для человека с неразвитым правосознанием всех этих сомнений достаточно, чтобы
отнести значение права к области иллюзий, наваждений, фантазий, или, по модному
ныне слову, к области "фантасм". Право не имеет объективного значения, как не
имеет и объективного, смыслового содержания; однако людям кажется, что в нем
есть и то и другое, и, поддаваясь этой иллюзии, они воображают, что имеют дело с
чем-то объективно значащим и обстоящим. Между тем стоит им только внимательно
присмотреться к их личному "опыту", и они убедятся в своей ошибке: все
исчерпывается их субъективным переживанием, их эмоциями и работою воображения,
создающего различные "фантасмы" (7).
Право как нечто объективное только "чудится" людям-оно как призрак или
приведение: стоит только собраться с духом, присмотреться -и оно окажется игрою
аффектов и фантазий; оно подобно "двойнику", беспокоящему запуганное
воображение; и, может быть, тому, кто не в состоянии разоблачить этого
"двойника" и преодолеть усилием собственной воли и мысли, - следует лечиться...
по способу предметного самоослепления и релятивистической наивности.
Именно здесь приходит конец всякому правосознанию ибо сознавать право - не то же
самое, что иметь клубок субъективных эмоций, посвященных реакции на мнимые
"повеления" и "предоставления". Весь вопрос о праве начинается только там, где
допускается, что не все, кажущееся правомерным, - в самом деле правомерно,
только там, где субъективному мнению о праве и посяганию на право- противостоит
объективно обстоящее, предметно определенное, само -значащее право, только там,
где возможен спор о праве, т. е. основывающееся на тождественном смысле
высказываний состязание о правовой истине, следовательно, только там, где есть
самый предмет, а у предмета объективный, заданный к адекватному уразумению
смысл. Но смысл постигается не аффектом, и не эмоцией, и не воображением, а
мыслью. И право не переживается в виде случайных и по содержанию не обоснованных
"нормативно-атрибутивных" толчков и побуждений, но предметно восприемлется и
обоснованно испытывается волею как объективно значащее установление. Вне этого
нет и не может быть "правосознания", а будут только беспредметные и
необоснованные суждения о мнимом праве и смутные фантасмы на темы, более или
менее подобные праву.
Для того чтобы иметь зрелое правосознание, необходимо выносить в душе особый
опыт, который может быть обозначен так: это есть прежде всего непосредственное,
подлинное и отчетливое испытание чего-то неосязаемого как имеющего объективное
значение (8). Такое испытание, проверенное и очищенное интуитивным методом,
неминуемо порождает убеждение в действительной наличности предмета с объективным
значением, а попытка постигнуть этот предмет мыслью - неминуемо заставляет
признать в нем его собственный, имманентный ему и тождественный себе объективный
смысл, заданный к адекватному уразумению. Таков схематический путь к усвоению
сущности положительного правосознания как такового (9).
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

Карта сайта.. Статьи