Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
»



 

Прекращение юридических лиц -1

Просмотров: 1 332
Способы прекращения юридических лиц по римскому праву: уничтожение юридической личности по воле государства; уничтожение религиозных институтов вследствие случайных событий или вследствие изменения цели института; отпадение или выбытие физических лиц, с организованным союзом которых связывалось юридическое олицетворение; постановление решения наличными членами корпорации об ее прекращении; истечение срока и смерть главного руководителя товарищества. Судьба имущества, принадлежавшего юридическому лицу.
Говоря о прекращении юридических лиц, нужно различать вопрос о способах, посредством которых существовавшее в действительности юридическое лицо может прекратить существование, и вопрос об юридической судьбе имущества, принадлежавшего юридическому лицу за время его существования. Способы прекращения юридических лиц по римскому праву приходится устанавливать более путем логических выводов из разных положений, выраженных в римском праве, чем ссылкой на такие места в источниках, в которых бы с точностью и определенностью были обозначены эти способы. А что касается вопроса о судьбе имущества юридических лиц, то места в источниках дали даже повод к возникновению в западноевропейской юриспруденции двух противоположных взглядов, взаимно исключающих друг друга: по одному взгляду имущество юридических лиц как bonum vacans принадлежит государству, а по другому взгляду имущество это подлежит разделу между бывшими членами распавшегося юридического лица.
Скажем сначала о способах прекращения юридических лиц.
Всего менее, конечно, склонны были римские юристы ставить вопрос о прекращении фиска, т.е. самого государства как юридического субъекта в области гражданских отношений: фиск должен существовать до тех пор, пока существует римское государство как политическое общение и как политическая сила, т. е. должен быть так же вечен, как вечен Рим.
В отношении к городам, напротив, допускается возможность уничтожения их личности по воле государства: политическим актом верховной государственной власти город может быть упразднен, так что уничтожение его в отношении к его юридической личности может быть сравниваемо с естественною смертью физического лица. Поэтому, если городу отказывается узуфрукт, а между тем город срыт до основания, то он перестает быть городом, как подвергся этой участи Карфаген, и перестает вместе с тем, как бы вследствие естественной смерти, иметь узуфрукт[814]. Итак, государственная власть, которая может вновь создать город, может и уничтожить город существовавший. Государственная власть может положить конец раздельному существованию двух ремесленных коллегий и образовать из них одну[815]. Тем менее стеснено государство в уничтожении юридической личности всяких других корпораций, кроме городов, как скоро эти корпорации заявили бы себя с опасной для государства стороны. Выше была речь о запретительном законодательстве против коллегий, получивших характер недозволенных обществ[816]. При христианских императорах подпали таковому же запрещению языческие сакральные коллегии, как служившие гнездилищем для языческих суеверий[817], вместе с храмами, при которых состояли эти коллегии, с жертвоприношениями и другими религиозными учреждениями[818]. Напротив, христианские религиозные учреждения представляются бессмертными, существованию их не полагается какого-либо предела времени, подобного тому термину, каковым является момент смерти для отдельного человека; христианские религиозные учреждения имеют существовать до конца веков, пока будет чтиться между людьми имя христиан[819]. Этим, однако, конечно, не исключается возможность прекращения местных христианских религиозных институтов вследствие случайных событий, уничтожающих все то имущество, которым обеспечивалась и условливалась деятельность институтной администрации в известном направлении. Существенное значение имущества для института законодатель представлял себе с совершенной ясностью, поэтому даже и устроение новой церкви не иначе разрешал строителю как после предварительных переговоров с епископом о необходимом имущественном обеспечении имеющего возникнуть института[820]. И если обеспечиваемый при своем возникновении институт вследствие позднейших случайных обстоятельств терял это имущественное обеспечение своего существования, то отсюда должно было вытекать и прекращение его юридического бытия, если только правительство не находило нужным и возможным поддержать деятельность института, несмотря на фактические обстоятельства, поставившие администрацию института в невозможность действовать. Помимо влияния этих случайных фактических обстоятельств, существование и деятельность церковных институтов могут прекратиться вследствие изменения цели института: цель церковного института может измениться, и вместо одного института может начать действовать другой. О возможности превращения одного института в другой источники с ясностью не говорят, но некоторые выводы в этом смысле можно сделать из того, что говорится в дигестах об обращении отказанных в пользу городов сумм на другие цели, чем какие намечены жертвователями. Положим, легат оставлен городу с тем, чтобы на доходы с отказанного имущества ежегодно для поддержания памяти об умершем устраивались зрелища. Допустим далее, что устроение зрелищ встречает препятствия с полицейской точки зрения. Все-таки отсюда несправедливо было бы делать тот вывод, говорит Модестин, чтобы сумма, назначенная умершим на зрелища, обратилась к выгоде наследников: на общем coвещaнии наследников и первых лиц города должно быть обсуждено, на какое употребление должен пойти фидеикомисс, так чтобы память о тестаторе поддерживалась, и притом дозволенным способом[821]. В другом месте источников говорится, что вообще venatio и spectacula (бои со зверями и зрелища) суть цели, на которые сенат запрещает делать отказы городам, и что сделанные ввиду этих целей отказы велено употреблять на то, что представляется в особенности необходимым для города. Вообще же отказанную муниципии денежную сумму обращать на какое-нибудь другое употребление, кроме того, которого желал умерший, дозволяется не иначе как с разрешения императора. Если деньги отказаны на одно какое-нибудь дело, а между тем дело это, благодаря той льготе, которая была установлена фальцидиевым законом в пользу наследника, не могло бы состояться, в таком случае дозволяется употребить свободную сумму на то, что представляется в особенности необходимым для республики. Если отказываются многие суммы на многие дела и, благодаря опять-таки фальцидиеву закону, свободных сумм оказывается недостаточно для свершения всех этих дел, то дозволяется употребить все оставшиеся за удовлетворением наследника деньги на одно какое-либо полезное дело по желанию города[822]. Итак, приведенные фрагменты говорят не о разных институтах, основываемых в городе, а говорят о самом городе как единственном институте, которому делаются отказы в пользу различных целей. Но отсюда и для рассматриваемого вопроса о прекращении институтов как юридических лиц можно сделать некоторые выводы: 1) хотя цель, ввиду которой учреждается тот или другой христианский pелигиoзный институт, пока он остается церковным институтом, никогда не может сделаться недозволенною, но может случиться, что во внимание к фактическим обстоятельствам и по требованиям целесообразности цели, преследовавшиеся двумя разными институтами, будут соединены в одном институте или же что цель, ввиду которой раньше существовал институт, оказывается не столь настоятельно необходимою, как другая, важность которой с большей и большей ясностью выступает в сознании общества и правительства; 2) упразднение существовавшего института с включением его деятельности в программу другого существовавшего раньше и имеющего существовать на будущее время учреждения или же превращение существовавшего института в новый может состояться не иначе как по воле верховной власти. Итак, упразднение юридических лиц возможно прежде всего по воле верховной власти.
Любопытно употребление, которое сделано было в Италии из того простого, по-видимому, начала, что в случае необходимости государственная власть может упразднять и изменять институты. Перед изданием закона 17 июня 1890 г. в парламенте происходили ожесточенные дебаты, причем большинство, в духе которого состоялся и самый закон, отстаивало прямолинейно общий принцип, что государство имеет право распоряжаться всегда по своему усмотрению всеми фундациями, не обращая внимания на волю фундаторов, преобразовывать их, изменять их цели, упразднять. Аргументация основывалась главным образом на том, что благотворители не сохраняют за собою никакого права над учрежденными ими институтами, которые ввиду социального характера их цели перестали быть частными институтами[823].
 

 

Прекращение юридических лиц -2

Просмотров: 1 402
Из представленного очерка мнений выдающихся цивилистов видно прежде всего, что здесь, как и во многих других вопросах, относящихся до юридических лиц, западная юриспруденция выходила за пределы римской юридической жизни и источников римского права, имея в виду понятия и отношения новейшего времени и пользуясь римским правом как одним из аргументов в пользу теории, представляющейся правильною с современной точки зрения. Римские юристы, как разъяснено было в предыдущих главах этого исследования, не были достаточно знакомы с понятием институтов как другой категории юридических лиц, тем менее могли знать то, что стало известно позднейшей юриспруденции из многовекового исторического опыта относительно возможности превращения корпорации в институт и обратно, хотя государство и могло бы представить для них пример подобного превращения, наконец, не вдавались в теоретические исследования по многим другим вопросам, входящим в учение об юридических лицах, как, напр., по вопросу о том, настолько ли важна цель для понятия юридического лица, чтобы понятие это, ввиду именно продолжающейся цели, могло быть поддержано в своем существовании несмотря на полное отпадение всех физических лиц, с которыми могло бы быть связано олицетворение. Поэтому, рассуждая с римской точки зрения и выходя из того положения, что римское понятие юридического лица имеет своим нормальным предположением союз физических лиц, мы должны решительно присоединиться к мнению Штоббе и Барона, к которому позднее примкнул Регельсбергер, что корпорация может продолжать свое существование при одном члене (конечно, в отступление от общего правила, по которому нормальным предположением для корпорации служит союз лиц, и, конечно, лишь временно), но с отпадением и этого последнего члена прекращается, так как не остается уже никого, кто мог бы в качестве актора искать и отвечать по делам корпорации. С точки зрения современной теории юридических лиц, напротив, не менее возможно признать и продолжающееся существование корпорации по отпадении всех ее членов, и при этом едва ли даже есть надобность прибегать к мысли о возможности временного превращения корпорации в институт. По крайней мере, Дернбург, устанавливающий понятие о юридических лицах как об общественных организациях, едва ли поступил последовательно, отрицая в рассматриваемом нами случае продолжение корпорации как корпорации и допуская продолжение заведения или института. Если быть последовательным и не терять из вида, что институт есть общественная организация, то ведь и существование института при полном отсутствии администраторов было бы так же трудно понять, как и существование корпорации при полном отсутствии членов. Для тех, кто видит в институте олицетворение имущества, нетрудно, разумеется, проводить вышеуказанное различие между корпорацией и институтом: по отпадении всех членов корпорации имущество все-таки остается, именно имущество целевое, следовательно, по прекращении корпорации остается в наличности институт. В первой главе были указаны те соображения, ввиду которых ни цель, ни имущество не могут быть олицетворяемы, а, напротив, олицетворение всегда должно быть связываемо с налично существующими людьми (членами и администраторами). С этой точки зрения институт с отпадением всех до одного администраторов должен был бы прекращаться точно так же, как и корпорация по отпадении всех до одного членов. Между тем корпорации и институты, преследующие более или менее важные для общественной и государственной жизни задачи, которые признаны и покровительствуются государством, и выполняющие ту или другую функцию в органическом процессе общественной жизни, не могут быть поставлены в своем существовании в полную зависимость от случайных причин. Случайное отпадение всех физических лиц, с которыми могло бы быть связано олицетворение, тогда только может иметь своим последствием прекращение существования юридического лица, когда государство не придает данному юридическому лицу настолько важного значения, чтобы с прекращением его образовался существенный пробел в органическом процессе общественной жизни. Государство, которое силою объективного права сдерживает в юридическом единстве и охраняет имущество безвестно отсутствующих и умерших, силою же объективного права охраняет и имущество юридического лица, лишившееся хозяина, пока не является новая организация на место прежней, которая, однако, будет организацией прежнего же, а не нового юридического лица, или пока не определится окончательно, что новой организации не будет[845]. В последнем случае имущество прекратившегося юридического лица имеет обыкновенную судьбу выморочного имущества, и государство по этому поводу нельзя было бы обвинять в грабительстве, как делает Иеринг, ибо не видно, чьи права могли бы быть нарушены в таком случае государством.
Но если источники римского права допускают возможность прекращения корпорации вследствие случайного отпадения всех до одного членов, то, напротив, сознательное и намеренное решение наличных членов о прекращении корпорации и с точки зрения римского права не может быть рассматриваемо, по общему правилу, как достаточное основание для уничтожения корпорации. Ибо существованием большей части их государство, как показывают многочисленные привилегии, слишком заинтересовано, чтобы возможно было допустить произвольное их прекращение[846]. Там, где особого интереса не существовало, как, напр., в товариществах мытарей и горнопромышленников[847], в похоронных коллегиях, корпорация сама могла постановить решение о своем закрытии, распущении или прекращении, и, конечно, настолько превышающим большинством голосов, чтобы несогласное меньшинство не в состоянии было за выходом большинства продолжать имя корпорации. В случае постановления решения о распущении или прекращении корпорации незначительным большинством голосов результат мог бы получиться лишь тот, что большинство вышло бы из корпорации, меньшинство же продолжало бы образовать корпорацию, юридически тождественную с прежнею[848]. Возможность же прекращения корпорации в силу единогласного решения членов (т. е. при указанном предположении, что государство не заинтересовано существованием ее) должна была вытекать из общего юридического начала, что все, установленное взаимным соглашением (consensus), может быть уничтожено противоположным соглашением (dissensus, contrarius consensus)[849]. Если современная теория права находит основания возражать против договорного происхождения корпораций и склонна видеть в возникновении корпорации акт общественной автономии, то, напротив, не было бы никакого основания приписывать эту мысль римской юриспруденции, которой всего менее была знакома идея общественной автономии.
В отношении к товариществам государственных откупщиков, арендаторов, мытарей возможны были и еще два способа прекращения товарищества как корпорации: истечение срока и смерть главного руководителя товарищества, на котором держалось все товарищество и потеря которого незаменима. Относительно срока выше было замечено[850], что нормальный срок для товариществ был пятилетний, хотя в действительности бывали и долгосрочные, даже столетние аренды. Было замечено также, что товарищество публиканов не разрушается смертью одного из товарищей и что пай умершего переписывается на имя его наследника, за исключением того случая, если благодаря именно усилиям умершего самое товарищество явилось на свет или если без умершего некому управлять товариществом[851]. Этот исключительный случай должен быть констатирован и поставлен вне сомнений ("QUOD est aestimandum causa ex ipsum"), т.е. должно состояться общее обсуждение оставшимися в наличности товарищами вопроса не только о том, способен ли наследник умершего заменить умершего, но и вопроса о возможности продолжения товарищества вообще, так как если на умершем лично держалось товарищество и без умершего администрация товарищества оказывается невозможною, то констатирование этого факта должно повести к упразднению товарищества в смысле прекращения корпорации и даже самого товарищеского предприятия.
 

 

Правоспособность и дееспособность юридических лиц -1

Просмотров: 3 371
Семейственные права юридических лиц, патронат и опека. Владение юридических лиц; собственность и другие вещные права; права требования и обязанности; ответственность юридических лиц за модификации, вносимые в договор их представителями; деликтоспособность юридических лиц и ответственность за деликты; наследственное право юридических лиц по завещаниям и без завещания. Правоспособность лежачего наследства. Органы и представители юридических лиц: рабы; актор, или синдик; большинство собрания и отдельные должностные лица. Особый правительственный контроль над имущественным управлением городов и церковных учреждений. Смысл сопоставления представителей юридических лиц по римскому праву с опекунами и попечителями.
Правоспособность юридических лиц ограничивается областью имущественных отношений. Причина этого ограничения заключается не в том, что юридическое лицо как фикция, как искусственное создание государства, допускается только и исключительно для имущественных отношений, как утверждал Савиньи, и за ним утверждают другие последователи теории олицетворения, а в том, что понятие юридического лица как понятие гражданского права есть отвлечение той именно стороны общественных организаций, которой они вступают в гражданское право, ибо другие возможные стороны таких организаций стоят вне области гражданского права[612]. правда, некоторые и из тех отношений, которые обнимаются гражданским правом, недоступны для юридических лиц, каковы именно семейственные права; но это опять объясняется не тем, что юридическое лицо есть фикция, а особенной природой юридического лица, которое не может вступать в брак и не может иметь детей. Эта особенность природы тем менее может быть объясняема фикцией, как справедливо заметил Барон[613], что и физические лица могут, временно (impuberes) или даже навсегда (как castrati), быть лишены способности вступать в брак и иметь детей. Притом, отчасти и некоторые отношения римского семейственного права, поскольку они с необходимостью должны были вытекать из имущественных отношений, были возможны для юридических лиц. Сюда относится прежде всего патронат как отношение интимно-семейственного характера между отпущенным на волю рабом и отпустившим его на волю господином[614]. Первые исторические сведения об отпущении союзами рабов на волю находим у Варрона, который говорит о вольноотпущенных римского государства, муниципий, товариществ и храмов[615]. Отсюда нужно бы было заключить, что манумиссия рабов корпорациями практиковалась уже в самом начале императорского периода и корнями своими, может быть, уходила в далекое прошедшее. С другой стороны, однако, известно, что при Траяне был издан закон (lex vectibulici), дозволивший италийским городам отпущение на волю их рабов, затем при Адриане состоялся сенатусконсульт, распространивший дозволение манумиссии на провинциальные города, и, наконец, при Марке Аврелии была дозволена манумиссия, вместе и с приобретением патроната, всем существовавшим на легальном основании коллегиям[616]. Таким образом, манумиссия во времена Варрона практиковалась лишь фактически и могла служить лишь источником фактической свободы вольноотпущенного[617]. Причина, почему до издания законов названных императоров не могло быть юридически легальной манумиссии рабов корпорациями, могла заключаться в том, что manumissio per vindictam была не что иное, как in jure cessio; между тем в отношении к legis actiones вообще действовало во всей силе положение римского права: "NEMO potest agere lege nomino alieno"[618]. А так как римское право, даже и после того как понятие союза, в смысле юридического субъекта гражданского права, имеющего personam standi in judicio, выяснилось для юриспруденции и для законодательства, не приходило к мысли о различии между органом и представителем[619], то и орган юридического лица, через которого могла бы совершиться манумиссия per vindictam, принимался за прокуратора, действующего alieno nomine и, следовательно, не могущего lege agere. На основании же императорского законодательства для манумиссии указана следующяя форма: постановление городской курии и одобрение наместника провинции, - а при христианских императорах сделалось возможным отпущение рабов на волю в церкви[620]. Можно сомневаться далее в том, находилась ли в связи с патронатским правом корпораций tutela legitima как другая категория семейственных прав, доступных юридическому лицу[621]; но что римское государство принимало на себя опеку над королями народов, входивших в сферу римской власти, это общеизвестный исторический факт[622].
Что касается теперь области имущественных отношений, то сведения, заимствуемые нами из источников римского права, относятся главным образом к политическим общинам, так что распространение положений римского права об имущественных отношениях городов на коллегии и институты во многих случаях является более или менее рискованным. Притом замечено, что в предоставлении тех или других прав городам со стороны государственной власти большую роль играли политические соображения императорского правительства, чем юридические принципы с логическими из них выводами[623]. Прежде всего в источниках заметны ясные следы сомнений и колебаний римской юриспруденции по вопросу о владении корпораций. Ульпиан говорит, что до Нервы младшего, одного из первых прокулеянцев, юриспруденция отрицала за муниципиями способность к владению на том основании, что municipes не могут consentire, площадь же публичная, здание суда и т. п. состоят не во владении города, а в общем пользовании граждан, - но Нерва filius высказал мнение, что города могут имееть владение и узукапию через раба во всех пекулиарных приобретениях этого последнего; между тем некоторые, говорит Ульпиан, отрицают за городами возможность владеть и самыми рабами - тем не менее, по действующему праву, заключает Ульпиан, города могут и владеть, и узукапировать, и притом как через рабов, так и через свободное лицо[624].
Употребленное Ульпианом выражение "CONSENTIRE" понимается различно. Савиньи находил в нем доказательство своей теории фикции: применимость владения к юридическим лицам, говорит он, была подвергаема сомнению по причине фактической природы его, которая казалась несовместимою с простою фикцией, каковой несомненно, нужно считать юридическое лицо, ибо, если бы даже и все отдельные граждане пришли к единогласию, это единогласие все-таки не было бы волей корпорации как идеального единства, таким образом, не оказывалось бы неизбежного animi possidendi в лице истинного владельца[625].
Гирке становится на ту же точку зрения, хотя как германист он не забывает, что городская корпорация есть не только частноправовой субъект, но и , проявляющее свою жизнь и в других отношениях, кроме имущественных. Совокупность членов корпорации, говорит Гирке[626], волеспособна только как публицистическое единство, но эта ее волеспособность по природе римского juris publici является коллективным носительством делегированной государственной воли. Публичное право если и знает корпоративную волю, то лишь как элемент всеобщей (т. е. государственной) воли; напротив, частное право не дает простора для непосредственного действия подобной коллективной воли; там, где оно требует воли, оно требует всегда индивидуальной и особенной воли, так что корпорация как юридический субъект сама по себе не имеет способности воли. В этом смысле и говорится в источниках: universi consentire non possunt, т. е. корпорация не может хотеть наподобие индивида; она может образовать и выражать корпоративную волю, как публицистическое единство, но не может образовать и выражать индивидуальную волю как лицо частного права; другими словами, может decernere, т. е. постановлять решения, в которых выражается ее хотение как публичного органа, но не может consentire, т. е. образовать в себе и выразить хотение в смысле гражданского права.
Против этого произвольного и искусственного построения Гирке вооружился другой юрист, во многом солидарный с Гирке, именно Карлова[627], который думает объяснить рассматриваемое римское выражение различием между органами решения и органами исполнения, различием, на котором настаивает и сам Гирке в его Genossenschaftstheorie[628]. По мнению Карловы, римское выражение имеет тот смысл, что орган юридического лица, устроенный как собрание, способен к составлению решения, но не способен к действиям по приведению в исполнение этого решения. Такой орган, как народное coбpaние или городской сенат, уже созван должен быть единичными лицами, а также и решать может не без возбуждения или инициативы со стороны отдельного лица. В "DECERNERE" и "CONSENTIRЕ universorum" и заключается различие между постановлением решения и приведением его в исполнение, причем воля universorum ("PLACUIT universis") мыслится не только как собирательная воля всей суммы отдельных членов, но как устанавливаемая решением большинства воля единства собрания, отличного от суммы членов, следовательно, субстанциально единая, а не коллективная воля. Хотя собрание граждан было бы компетентно составить решение касательно предпринятия юридической сделки, однако в этом не было бы еще заключения самой сделки: к приведению в исполнение такого решения само собрание было бы неспособно. А что городские магистраты, дуумвиры, были вправе предпринимать разные сделки во имя города, это не подлежит сомнению ввиду дошедших до нас исторических свидетельств[629].
Объяснение Карловы и в самом деле представляется более правдоподобным[630]: трудность осуществления целым собранием граждан обоих элементов владения или обоих условий приобретения владения (corpus и animus) тем более могла смущать юристов, что и самое понятие союза людей как юридического субъекта гражданского права в эпоху, предшествующую Нерве, не определилось еще отчетливо в римской юриспруденции, как это доказывается известными уже нам разъяснительными указами императоров относительно различия собственности universitatis от собственности отдельных членов universitatis[631].
С точки зрения источников юстинианова права, сомнения и колебания римских юристов известного периода времени не имеют значения, так как представляющееся сомнительным в одном месте источников выступает как совершенно ясное и несомненное в других, и уже сам же Ульпиан, засвидетельствовав колеблющиеся взгляды прежней юриспруденции, заключил свою речь указанием на действовавшее в его время право, что муниципии могут и владеть, и узукапировать как через рабов, так и через свободных представителей; притом владение признано не только за городами, а и за всеми вообще юридическими лицами[632]. С сомнением в возможности владения для юридических лиц стояло в связи сомнение в возможности кражи вещей, находящихся в их обладании[633], каковое сомнение также разрешилось в утвердительном смысле относительно всех вообще юридических лиц, - и, по-видимому, даже раньше и скорее, чем сомнение в возможности владения[634].
Юридические лица, бесспорно, могли иметь собственность в вещах всякого рода[635], причем делалось явственное ударение на том, что собственность юридического лица должна быть отличаема от собственности отдельных членов союза[636]. Но, кроме того, юридическим лицам, именно городам, усвояются и другие вещные права. Предиальные сервитуты всякого рода они могли иметь потому, что сервитуты эти суть не что иное, как расширение их поземельной собственности[637]; сельские сервитуты даже и в древние времена могли быть приобретаемы рабами посредством манципации[638]. Городам усвояется даже личный сервитут - узуфрукт, и, как можно заключить из слов Гая[639], признание за городами узуфруктуарного права также не обошлось без сомнений и колебаний. Возражали именно, что предоставление узуфрукта городу должно, собственно говоря, означать утрату собственностью всякого практического значения для собственника: узуфруктуар - физическое лицо может умереть или подвергнуться capitis deminutioni, и тогда узуфрукт снова возвращается к собственнику; напротив, муниципия рассчитана на вечное существование, она не может умереть, не легко может подвергнуться и capitis deminutioni[640], откуда вытекало бы, что и узуфрукт должен существовать вечно, и, следовательно, собственность для собственника вечно же должна была бы оставаться , . Сомнение устранено было таким образом, что продолжительность узуфрукта для городов определена по соображению крайнего предела жизни естественного лица, именно 100-лет-ним периодом[641]. Мог ли быть предоставляем городам другой личный сервитут - usus, и могли ли затем личные сервитуты принадлежать другим юридическим лицам, кроме городов, ясного ответа на оба эти вопроса в источниках не содержится[642]: явственно говорится лишь о том, что узуфрукт не может быть предоставляем или усвояем лежачему наследству, о котором будет сказано особо.
Далее для юридических лиц была открыта обширная область обязательственных отношений. Юридические лица могут приобретать требования и обязываться долгами в силу договоров, причем долги и требования юридических лиц как таковых не смешиваются с долгами и требованиями отдельных членов корпорации[643].
 

 

Правоспособность и дееспособность юридических лиц -2

Просмотров: 1 479
От указанного случая явственно различается другой, когда pro-curator, actor municipum, опекун не допускают введенного во владение вступить в это владение, т. е. действуют насильственно же: здесь иск по поводу насильственного недопущения к владению дается не против хозяина, не против города, не против пунилла, а против самого прокуратора, или актора, или тутора[691]. Но тут ничего не говорится о том, чтобы actor municipum действовал nomine municipum, и имеется, следовательно, в виду образ действий городского представителя - на его собственный страх без специального уполномочения на то со стороны города. Все вышесказанное относится к ответственности юридических лиц за деликты, поскольку с этими деликтами связано имущественное обогащение юридических лиц.
Но органы и должностные лица государства и городов могут действовать не в области только частного права, а и осуществлять публичные права и обязанности и при этом осуществлении причинять вред частным лицам. Знало ли римское право гражданскую ответственность государства или общин за неправильные должностные действия своих органов? При христианских императорах, по-видимому, выяснилась идея, что чувство справедливости не было бы вполне удовлетворено, если бы по поводу причиненного законопротивным действием чиновника вреда потерпевший мог требовать вознаграждения только с лица, непосредственно причинявшего вред, так как непосредственный исполнитель вредоносного действия, напр., лицо из низшего служебного персонала, по своим имущественным средствам часто оказывалось бы не в состоянии покрыть весь причиненный им вред. Но идея эта повела к признанию ответственности не государства, а высших магистратов за эксцессы подчиненного им персонала, как и за их собственные эксцессы, причем, впрочем, могли быть подвергнуты ответственности и декурии подчиненного персонала, следовательно - юридические лица[692]. Центральное правительство стареющейся римской империи, бессильное помешать произволу и злоупотреблениям власти установлением энергического высшего надзора и должностной дисциплиной, усиливало уголовную и гражданскую ответственность высших магистратов и декурий, думая заменить тем самым исчезнувшее чувство долга и доставить подданным гарантию, которой не давала самая организация управления[693], отчасти, как указано будет ниже, искало этой гарантии в дефензорах и в епископах.
В отношении к наследственному праву юридических лиц у юристов существовали подобные же сомнения и колебания, как в отношении к владению. И здесь юристов смущало то обстоятельство, что universitas в целом, как лицо, не определенное индивидуально, состоящее из массы физических лиц, относительно которых притом неизвестно было, кто из них окажется в наличности в момент наследования, не может образовать в себе и выразить необходимый акт воли на принятие наследства.
Тот же самый Ульпиан[694], от которого мы получили сведения о существовавших в римской юриспруденции сомнениях относительно владения, сказав, что persona incerta не может быть назначаема наследником, как, напр., если бы кто завещал: "QUISQUIS primus ad funus meum venerit, heres esto", - продолжает: "NEC municipium, nec municipes[695] heredes institui possunt, quoniam incertum corpus est, et neque cernere universi, neque pro herede gerere possunt, ut he-redes fiant; senatusconsulto tamen concessum est, ut a libertis suis heredes institui possint. Sed fideicommissa hereditas municipibus restitui potest; denique hoc senatusconsulto prospectum est".
Приведенный фрагмент Ульпиана, не нашедший себе места в кодификации императора Юстиниана, имеет, однако, важное историческое значение, так как в связи с другими показаниями источников проливает свет на историю развития наследственного права юридических лиц в императорское время. Обратим прежде всего внимание на первое положение Ульпиана о неспособности муниципий к назначению в наследники за неспособностью их к cretio и к pro herede gestio.
Савиньи, желающий видеть в юридическом лице римского права фикцию, в этом именно смысле объяснял и выражение "INCERTUM corpus". Это значит, говорил он, что для города собственная деятельность невозможна, так как он имеет вообще только фингированное, идеальное существование и, следовательно, не имеет естественной дееспособности человека[696].
"INCERTUM corpus", однако, не есть фикция, как не есть фикция и то лицо, которое первое пришло бы на похороны. Все дело именно в неопределенности (incertitudo) назначаемого в наследники и в неудобомыслимости осуществления определенного акта воли на принятие наследства[697].
Тот же Ульпиан, говоря о преторском наследовании (bonorum possessio) и констатируя опять существование сомнений относительно способности муниципий к такому наследованию, основание для сомнений видит в том, что municipes consentire non possunt[698], т. е. то же самое основание, ввиду которого отрицалась теорией и возможность владения для муниципий, - неудобомыслимость совместного выражения или осуществления всеми членами корпорации единого акта воли. И как в отношении к владению с теоретическими сомнениями было покончено положительным правом, так и в отношении к преторскому наследованию вопрос, по словам Ульпиана, решен был в положительном смысле: через другого, т.е. через представителя, муниципия может приобретать bonorum possessionem и вообще может отыскивать завещанное ей на том же основании, на каком требельянский сенатусконсульт признал возможным для муниципий приобретение фидеикомиссарного наследства, а другой сенатусконсульт дозволил им получение наследства от их вольноотпущенников[699].
Сенатусконсульты, на которые ссылается Ульпиан в Fragm. tit. XXII § 5 и в fr. un. D. ХХХVIII, 3, требуют исторического объяснения, тем более что показания Ульпиана, по-видимому, не совсем согласуются с некоторыми другими местами источников. Судя по первому фрагменту, сначала было предоставлено городам право наследования по завещаниям вольноотпущенных[700], затем признана за ними способность фидеикомиссарного наследования. В fr. un. D. ХХХVIII, 3 Ульпиан более ясно говорит, что то и другое право установлены двумя различными сенатусконсультами, причем сначала говорит о сенатусконсульте, касающемся фидеикомиссарного наследования, затем о сенатусконсульте касательно наследования после вольноотпущенных, а в заключение говорит еще о преторском наследовании как о допущенном на том же основании, на котором допущены два прежде упомянутые случая наследования. Вероятно, по времени предшествовал сенатусконсульт о наследовании после вольноотпущенных, так как во втором из приведенных фрагментов Ульпиану не было надобности соблюдать хронологическую последовательность, а нужно было лишь оправдать то положение, что общины могут приобретать через представителя[701]. Второй сенатусконсульт о фидеикомиссарном наследовании должен быть тождествен с тем senatusconsultum Apronianum, о котором говорит Павел[702]. Senatusconsultum Apronianum относят к царствованию Адриана; но к царствованию же Адриана относится и другой сенатусконсульт, в силу которого подтверждено введенное Нервою предоставление городам права получения легатов[703]. Отсюда вытекало бы, что сначала предоставлено было городам право получения легатов, затем, несколько позднее, им даровано было право получения фидеикомиссов, а между тем этот вывод и вообще не согласовался бы с ходом развития римского права, так как легаты были строго юридическими актами цивильного права, фидеикомиссы же обсуживались более свободно, и в особенности противоречил бы свидетельству Гая. Гай именно говорит, что в древности путем фидеикоммисса могло быть оставляемо имущество и таким лицам, которых нельзя бы было ни наследниками назначить, ни взыскать легатами (неопределенному лицу или чужому постуму), но что сенатусконсульт в царствование Адриана уравнял фидеикомиссы с легатами и наследствами[704]. Исторический ход законодательства можно представлять ceбе в следующем виде[705]. Предоставление имуществ в пользу городов было весьма обычным в римской империи явлением, и интерес самого правительства требовал, чтобы дело это не было затрудняемо. При всем том строгие принципы римского наследственного права долгое время не дозволяли признания распоряжений последней воли в пользу городов юридически действительными. Поэтому прибегали к фидеикомиссам, которые вначале не были подчинены строгим определениям положительного права, - и так как. в сущности, благодаря этому обходу законные ограничения или препятствия к оставлению городам имущества mortis causa устранялись, естественно должны были прийти к мысли о допущении и строго цивильных легатов в пользу городов. Между тем еще в царствование Нерона состоявшийся требелльянский сенатусконсульт установил различие между универсальными и сингулярными фидеикомиссами или, по крайней мере, придал этому различию практическую важность. То, что получал универсальный фидеикомиссар, мало различалось от наследства в собственном смысле, но наследником все-таки городская община не могла стать. Отсюда возникло сомнение, может ли быть предоставляем ей fideicommissum hereditatis, и это сомнение послужило поводом к упомянутому определению адриановского сенатусконсульта. Так легко примиряются показания Ульпиана со словами Павла и Гая, т. е. объясняется, каким образом при одном и том же императоре, с одной стороны, перенесены были на фидеикомиссы строгие принципы наследственного права, а с другой - признано было фидеикомиссарное наследственное право городов.
 

 

Правоспособность и дееспособность юридических лиц -3

Просмотров: 2 002
При обозрении круга правоспособности юридических лиц по римскому праву следует сказать особо о правоспособности того своеобразного юридического лица, которое в римском праве получило название лежачего наследства. Hereditas jacens отчасти приобретает права, отчасти несет на себе обязанности, не считая тех приращений или умалений, которые являются результатом естественных процессов[739]. Сюда относятся прежде всего пекулиарные приобретения и обязательства рабов, входящих в состав наследства: раб, еще при жизни господина получив пекулий, обособленное имущество, продолжал оперировать над ним в гражданском обороте и по смерти господина. Посредством традиции раб приобретает собственность наследству, отдает имущество в прекарное пользование с тем последствием, что прекарист не может его узукапировать, дает деньги взаем, с установлением залога для обеспечения этого займа, отдает вещи в ссуду и поклажу, приобретая тем самым наследству, следовательно будущему наследнику, права кредитора по залогу, коммоданта, поклажедателя[740]. А с другой стороны, раб своими сделками обязывает наследство в размерах своего пекулия, так что наследник post aditam hereditatem привлекается к ответственности по actio de peculio[741]. Hereditate jacente может начаться узукапия вещи, приобретенной рабом, продолжается узукапия, начатая умершим, и может даже закончиться ante aditam hereditatem, если только третьи лица не захватили узукапируемую вещь в свое влaдениe[742]. Но для лежачего наследства невозможно приобретение узуфрукта, и эта невозможность мотивируется тем соображением, что ususfructus sine persona esse non potest[743]. Если узуфрукт отказывается наследственному рабу, то легат, правда, имеет юридическую силу, но приобретается этот легат лишь в тот момент, когда раб с вступлением наследника в наследство получает себе определенного господина, так что приобретение легата в пользу наследства не имеет места, между тем как всякие другие легаты приобретаются наследству[744]. Раб, далее, может стипулировать в пользу наследства, но также и в пользу будущего наследника, с точным обозначением его имени (в тех, конечно, случаях, когда относительно личности наследника не могло возникнуть никаких сомнений), за исключением узуфрукта, который не может быть предметом стипуляции ввиду указанного основания[745]. Равным образом раб может совершить и акцептиляцию с тем последствием, что наследство освобождается от долга, тяготевшего на умершем[746]. Наследству приобретаются: actio legis Aquiliae, напр. в случае убийства наследственного раба[747]; actio injuriarum, напр. в случае оскорбления действием наследственного раба, отпущенного по завещанию наследодателя на волю, как скоро факт оскорбления состоится ante aditam heriditatem[748], или в случае наругательства над похоронной процессией и над телом самого умершего[749]; interdictum quod vi aut clam, вместе с правом протеста против возводимых на соседней земле сооружений или построек[750]. С другой стороны, для наследства возникают вновь обязательства или являются таковые по поводу прежде существовавших обязательств. Кто принимает на себя без договорного соглашения ведение дел наследства в интересах этого последнего, обязывает себе наследство, так что если бы наследником оказался и пупилл, на него переходит этот долг вместе с прочими тягостями наследства[751]. Если на наследодателе лежал срочный долг, обеспеченный неустойкой и срок платежа наступает по смерти должника ante aditam hereditatem, штрафное обязательство ложится на само наследство[752]. По смерти должника, ante aditam hereditatem, может быть установлено поручительство в обеспечение этого долга[753]. Равным образом возможна новация: если, напр., я стипулировал от Тиция novandi animo, sub conditione, то, что мне должен был Семпроний, затем, conditione pendente, Тиций умер и условие наступило ante aditam hereditatem, новация вступает в юридическую силу, ибо смертью должника стипуляция не погашается, а переходит к наследнику через посредство наследства[754]. Лежачее наследство может, наконец, само сделаться наследником таким образом, что, hereditate jacente, принадлежащий к его составу servus hereditarius может быть назначен наследником[755], даже если будущий его хозяин не родился еще на свет (постум)[756]; впрочем, вступить в наследство раб все-таки не мог, так как для этого требуется акт воли самого господина, которого и должно было дожидаться[757]. При этом способность раба к получению наследства (testamenti factio passiva) обсуживалась по способности умершего его хозяина, а не будущего наследника, так как наследство personae vicem sustinet non heredis futuri, sed defuncti[758], т. e. раб наследственный только тогда может быть назначен со стороны третьего лица в наследники, когда умерший его хозяин имел способность наследования[759]. То же самое нужно сказать о легатах[760], так как и отказы возможны только тем, cum quibus testamenti factio est[761], и так как, с другой стороны, "REGULA juris civilis est, quae efficit, ut quibus ipsis possumus, eorum quoque servis legare possimus"[762].
Чтобы закончить эту главу, остается сказать о тех органах, через которые проявляется деятельность юридических лиц в гражданском обороте. Этого вопроса нельзя было, конечно, не коснуться и при рассмотрении правоспособности юридических лиц; поэтому придется отчасти допустить повторение в том смысле, что некоторые из вышеприводившихся фрагментов должны быть вновь пересмотрены с измененной точки зрения, т. е. не с точки зрения правоспособности юридических лиц, а с точки зрения тех орудий, посредством которых действуют юридические лица. Таковыми органами прежде всего могли служить рабы корпораций: через рабов могли быть приобретаемы их господам вообще (в том числе и корпорациям) владение, собственность и требования. Дальше приобретений представительство рабов не простиралось, таким образом, оно не простиралось на отчуждение, на принятие вообще каких-либо обязанностей (за исключением тех случаев, когда могли иметь место actiones adjectitiae qualitatis) и на судебное представительство[763]. Возможность последнего в императорское время не подлежит никакому сомнению. Всем вообще дозволенным корпорациям предоставлено иметь актора, или синдика, через которого могли бы быть защищаемы их интересы на суде[764], причем этот актор, или синдик рассматривается именно как actor universitatis, а не как actor singulorum[765]. Актор уполномочивался для отдельного случая, общее же и неопределенное полномочие иметь хождение по делам, какие бы ни случились, не признавалось действительным; однако на самом деле римская юридическая жизнь сделала возможным и такое общее полномочие установлением постоянной должности синдика для судных дел корпорации[766]. Actor universitatis, уполномоченный на ведение дела (предполагая, что раз данное полномочие не взято назад)[767], как допускается к вчинанию иска, так, с другой стороны, привлекается и к защите корпорации, не принуждается лишь к представлению особого обеспечения насчет того, что корпорация скрепит своим согласием его процессуальные действия, разве если возникло бы сомнение относительно самого полномочия, в таком случае могло бы иметь место и названное обеспечение; вообще же актор играет роль прокуратора in rem suam, взыскивающего в свою пользу то, что составляло предмет судебного решения[768], хотя иск самый вчинялся не suo nomine, a nomine municipum или вообще unlversitatis nomine[769]. Если актор принимал на себя ответственность по иску, предъявленному против корпорации, и корпорация присуждалась к уплате, то actio judicati направлялась против самой корпорации, а не против прокуратора[770], подобно тому как actio judicati по делам, в которых ответствовал опекун за опекаемого, должна была предъявляться против пупилла[771]. Судебное представительство корпораций по искам против них казалось настолько необходимым в интересах справедливости, что, если бы для ответа по иску против корпорации актор не явился по случаю отсутствия, болезни, неспособности, всякому постороннему лицу дозволяется принять на себя защиту корпорации, подобно тому как это допускалось в исковых делах частных лиц между собою[772]. Допустимость подобного вступления в процесс постороннего дефензора вытекала из того обстоятельства, что истец имел полную возможность обеспечить свои интересы: дефензор, если брал на себя зацииту ответчика, должен был представить обеспечение в том, что присужденное по судебному решению будет уплачено (satisdatio judicatum solvi)[773]. Равно судебные стороны гарантированы были и в том отношении, что процесс при участии прокуратора и дефензора признавался юридически тождественным с тем процессом, в котором стороны участвовали бы самолично, так что из процесса с участием посторонних возникала exceptio rei judicatae для представляемых[774]. В том случае, когда прокуратор или дефензор брал на себя обеспечение в judicatum solvi, он сам же и должен был отвечать и по actio ex stipulatu, и по actio judicati[775]. Помимо исключительных случаев, когда судебную защиту интересов корпорации на суде мог взять на себя не уполномоченный представитель, судебное представительство корпорации предполагало прямое поручение или полномочие от корпорации, каковое поручение или полномочие должно было выражаться в той самой форме, которая вообще установлена была для выражения воли корпорациями. По законодательству христианских императоров, без всяких колебаний и оговорок за епископами, экономами, администраторами богоугодных заведений признается правоспособность вчинать иски и отвечать по искам, и ниоткуда не видно, чтобы эти органы церковных учреждений рассматривались как прокураторы in rem suam, а напротив, они выступают в качестве управомоченных и обязанных органов, действующих прямо и непосредственно в интересах покровительствуемого императором богоугодного дела[776].
В дополнение к сказанному об акторе, или синдике корпораций следует заметить, что, хотя обыкновенно актор, или синдик служил процессуальным представителем корпорации, им могло принадлежать представительство и в других отношениях - не процессуальных. В источниках, напр., говорится, что через актора может совершиться протест по поводу новых хозяйственных мероприятий со стороны соседа, могут быть вызываемы путем стипуляций обещания для обеспечения выдачи легатов, для обеспечения возмщения вреда в случае причинения такового, для обеспечения уплаты по судебному решению, хотя и добавляется, что в этих случаях лучше действовать через раба, чем через актора[777]. В источниках говорится, далее, что через актора может быть заявлено корпорациями согласие на принятие наследства по преторскому праву (так наз. адгносцирование bonorum possessionis), также возлагается на него принятие универсального фидеикомисса[778]. Против городского синдика может иметь место interdictum quod vi aut clam ввиду его образа действий nomine municipum[779]. Актору корпорации, точно так же как тутору и куратору, может быть подтвержден долг с обещанием уплаты со стороны должника прямо городу, пупиллу, подростку и проч.[780] Из сделок, заключенных актором во имя корпорации, иск для осуществления прав требования, основанных на этих сделках, в виде аналогического (actio utilis) дается самой корпорации, подобно тому как по поводу сделок, заключенных прокуратором вообще, actio utilis дается представляемому лицу[781].
 

 

Возникновение юридических лиц

Просмотров: 2 605
Возникновевие государства, муниципий и лежачего наследства. Краткий очерк римского законодательства о вольных союзах конца республиканского и начала императорского периода: сенатусконсульт 685 – 690 а. u. с.; закон Клодия 695 – 696 гг.; сенатусконсульт 698 г. и закон Лициния; мероприятия Цезаря и Августа против опасных для государства обществ. Фрагменты Гая и Марциана. Возникновение похоронных коллегий. Возникновение религиозных институтов.
Вопросом о возникновении не только государства, но даже и вообще политических общин римские юристы не занимались. Государства и муниципии существовали раньше, чем юриспруденция и закон ввели их в гражданский оборот в качестве юридических субъектов частного права. Если же и возможно было учреждение вновь политических общин, как, напр., при coloniae deductio или при основании города в императорское время[559], то основание новой общины было актом государственного правительства, из которого сама собой вытекала и юридическая личность данной общины, без особого дарования ей прав юридического лица. Не было надобности римским юристам распространяться и о возникновении лежачего наследства как юридического лица, ибо возникновение его определяется самым его понятием и основывается на общем юридическом правиле. Напротив, вопрос о возникновении вольных союзов и религиозных институтов как юридических лиц вызвал в западноевропейской литературе многие контроверсы. Контроверсы эти вызваны в большей степени общественными отношениями новейшего времени и значением римского права как сохранявшего до последнего времени действие для Германии, чем самым текстом римских источников. Дело в том, что исследователи обыкновенно не столько задавались целью выяснить, каким образом вольные союзы и христианские религиозные учреждения возникали по римскому праву, сколько желали найти в римском праве аргумент в пользу защищаемого ими взгляда относительно того, как должен быть разрешаем вопрос о возникновении юридических лиц в настоящее время. Нам, конечно, нет никакой надобности становится на последнюю точку зрения. Мы рассмотрим вопрос о возникновении юридических лиц с исключительно римской точки зрения и скажем сначала о вольных союзах, затем о религиозных институтах.
О возникновении вольных союзов как юридических лиц говорят три фрагмента в дигестах: один из них принадлежит Гаю, остальные два - Марциану[560]. Прежде чем, однако, приступить к рассмотрению этих фрагментов, необходимо предпослать краткий очерк законодательства о вольных союзах конца республиканского и начала императорского периода. Здесь прежде всего встречаемся с контроверсой относительно того, было ли свободное право ассоциаций подвергаемо каким-либо ограничениям во времена республики или нет.
Моммзен держится того мнения, что право ассоциаций не подвергалось никаким ограничениям во времена республики и что ограничения явились лишь в конце республиканского периода, когда с падением нравов право ассоциаций получило вредное и опасное для государства развитие[561].
Напротив, Кон полагает, что уже в эпоху республики сенат давал разрешение перегринам на отправление чужих культов и ремесленникам на образование коллегий. Первое право Кон выводит из общего положения сената как высшего учреждения по надзору за государственной религией, оберегавшего государство от вторжения чужих культов и иностранных суеверий. Последнее право представляется Кону выводом из права государства содействовать при dedicatio sacrorum и распоряжаться относительно пользования locis publicis[562].
Оба вывода имеют, однако, весьма гадательный характер. Из иностранных культов некоторые получали официальное признание в том смысле, что они становились составной частью римского сакрального и, следовательно, римского публичного права. Остальные, не получившие такого официального признания, культы существовали на частные средства своих адептов, без признания со стороны государства, которое, однако, в отдельных случаях могло запретить те или другие культы ввиду явной их безнравственности, каковы, напр., египетские культы Изиды, Сераписа и др.[563] Но даже и в официальном государственном признании того или другого иностранного культа не содержалось признания жреческой коллегии или религиозного общества юридическим лицом: выше было указано, что и юридическое положение государственных религиозных коллегий, да и вообще всех коллегий как субъектов гражданских прав не отличалось ясностью и определенностью во времена республики[564]. Последнее обстоятельство нужно, очевидно, принимать в соображение и при оценке второго вывода, который делается Коном относительно ремесленных коллегий.
Как бы то ни было, к концу республиканского времени многие вольные союзы сделались очагами для раздувания политических страстей и для систематической поддержки кандидатур лиц, хорошо плативших за поддержку (ambitus); кроме того, упадок нравов был настолько силен, что образовались даже общества для всяких преступных целей, не исключая грабежа и разбоя[565]. Таковым положением вещей был вызван сенатусконсульт, точная дата которого неизвестна с определительностью: ученые относят его к 685 - 690 г. u. с.[566], - и которым были уничтожены наиболее компрометировавшие себя общества.
Какие это именно были общества - об этом опять разногласие: Дирксен и Моммзен[567] полагают, что сенатусконсульт совсем не касался ремесленных коллегий, а обрушился лишь на общества, принявшие характер политических клубов, причем Моммзен в особенности относит сенатское запрещение главным образом к ассоциациям римских кварталов или к уличным ассоциациям (collegia compitalitia)[568].
Напротив, Кон[569], возвращаясь к мнениям предшественников Дирксена, относит означенный запретительный сенатусконсульт к коллегиям ремесленников, поскольку они заявили себя с опасной для государства стороны. Самый сенатусконсульт, говорит Кон, носил вероятно название "DE collegiis" или "DE collegiis tollendis", между тем как политические клубы никогда коллегиями не назывались.
В пользу мнения Моммзена говорит, во-первых, то обстоятельство, что и sodalitia (политические клубы) назывались иногда коллегиями, вообще оба термина допускали синонимическое употребление[570], во-вторых, то, что когда через несколько лет народный трибун Клодий провел закон de collegiis restituendis nоvisque instituendis, не только прежние коллегии ожили, но и новые явились из подонков городского населения и из рабов[571]. Названный закон Клодия явился в 695 или в 696 г. а. u. с., а в 698 г. состоялся новый сенатусконсульт против политических клубов и затем вскоре закон Лициния Красса (lеx Licinia) против кандидатов, действующих путем подкупа.
Наконец, решительные меры против опасных для государственного порядка обществ приняты Цезарем и Августом. О цезаре Светоний рассказывает, что он [572], а об Августе передает, что он, ввиду умножения преступных обществ, составлявшихся для всевозможных преступлений с титулом новой коллегии, уничтожил все коллегии, за исключением старинных и законных, т. е. основанных на древнем обычае или на законе[573]. Мера, принятая Августом, вероятно, состоялась в виде закона (lex Julia).
Итак, Юлий Цезарь, по свидетельству Светония, уничтожил все коллегии, за исключением старинных и на законе основанных союзов. По всей вероятности, как распоряжение Цезаря, так и закон Августа относились только к Риму, и уже позднее запретительные меры распространены были на Италию и на провинции. По крайней мере, Гай говорит уже о многих законах, сенатусконсультах и императорских конституциях по поводу образования обществ: "NEQUE sunt provinciis in et qui naviculariorum aliorum, quorundam pistorum veluti est, confirmatum principalibus constitutionibus atque senatusconsultis corpus quorum sunt, certa Romae collegia Item salinarum. argentifodinarum vel aurifodinarum vеl habere est permissum sociis publicorum vectigalium ecce ut сorpora, hujusmodi concessa causis admodum Paucis cöercetur. res ea legibus nam conceditur, omnibus passim neque collegium societas"[574]. И Марциан говорит: "MANDATIS in et principalibus constitutionibus senatusconsultis corpus collegia vel collegium celebrat constitutiones mandata senatusconsultum contra coierit, tale quodcunque Caesaris auctoritate senatusconsulti ex nisi autem summa In partiri. se inter pecuniamque dividere habent, quas si communes, pecunias dissolvuntur, cum eis, permittitur sed dissolvuntur; mandatis illicita, fuerint qua Collegia habeant: castris milites neve sodalitia, esse patiantur ne provinciarum praesidibus praecipitur"[575].
Итак, по словам Гая, образование корпорации не без разбора предоставляется всем и каждому, а сдерживается запретительными законами, сенатус-консультами и императорскими конституциями; Марциан прибавляет к этому еще инструкции или императорские приказы (mandata) провинциальным наместникам. Гай исчисляет затем те союзы, которые не подвергались запрещению, именно компании публиканов и некоторые ремесленные коллегии, а Марциан, напротив, указывает на воспрещенные союзы (collegia sodatitia), т. е. политические клубы, возникавшие даже и среди солдат. Перечисление Гая, конечно, не есть исчерпывающее, как и сам он говорит: pistorum et quorundam aliorum, т. е. им указаны далеко не все те коллегии, которые уцелели после юлиевского закона, как collegia antiqua et legitima. И затем Гай ни слова не говорит о декуриях аппариторов и даже о жреческих коллегиях, которые, без всякого сомнения, не могли быть уничтожены законом Августа.
Относительно уцелевших в эпоху запретительного законодательства коллегий нет надобности ставить вопрос о возникновении их и о приобретении ими корпоративных прав, так как последние составляли прямой вывод из их законного существования. Так как, однако, сама идея юридического олицетворения союзов, в смысле субъектов гражданского права, начала разрабатываться юриспруденцией не раньше конца республиканского времени[576], то нет ничего невозможного в том, что не подвергшиеся действию запретительных законов союзы постольку в особенности ценили свое законное существование, поскольку с ним стали связываться корпоративные права.
На эту мысль прямо наводит Гай, который после исчисления дозволенных союзов в вышеприведенном фрагменте продолжает: "QUIBUS in et corpus habere est permissum res autem communes, fiat agatur oporteat, fierique agi communiter quod publica, re tamquam quem per syndicum, sive actorem communem arcam reipublicae exemplum ad proprium nomine, eorum alterius cujusque societatis collegii", т.е. как скоро союз не подпал действию запретительных законов, ему свойственно или естественно, по примеру муниципии, иметь корпоративное имущество и корпоративную организацию.
Но, спрашивается далее, могли ли возникать новые общества после издания запретительных законов, и если могли, то при каких условиях? Что общества возникали вновь и после издания запретительных законов, в этом не позволяют сомневаться многочисленные надписи, в которых упоминается о римских, итальянских и провинциальных коллегиях, и притом весьма часто с прибавкой: "QUIBUS ex licet coire senatusconsulto"[577]. Да и Марциан прямо допускает возможность образования новых коллегий "EX vel Caesaris auctoritate senatus-consulti". Нам неизвестно, юлиевский ли или один из позднейших законов содержал в себе определение о тех условиях, при которых, даже и после запрещения, могла возникнуть дозволенная коллегия; видно только то, что сенат и император считали возможным диспензировать от запретительного закона в отдельных случаях, давая разрешение на образование союза[578].
Что для возникновения союза в каждом отдельном случае требовалось специальное дозволение или разрешение со стороны государственной власти, в этом более или менее согласны все исследователи. Но сливалось ли с разрешением вместе и , или дарование корпоративных прав (concessio) было особым специальным актом, отличным от полицейского разрешения, в этом пункте мнения расходятся. Одни различали полицейское разрешение на существование союза от концессии корпоративных прав и думали, что каждый дозволенный союз нуждался в особой концессии, чтобы стать юридическим субъектом[579]. Другие полагали, что всякая дозволенная коллегия eo ipso становилась юридическим лицом, причем никакой особой концессии или особого акта дарования корпоративных прав не требовалось[579].
Некоторые из ученых первой категории[580] обосновывали свой взгляд на фиктивной природе юридического лица: юридическое лицо, говорили они, не имеющее реального бытия, может существовать лишь как искусственное создание положительного права и, следовательно, должно предполагать специальный творческий акт законодателя. Так как, однако, и некоторые противники фиктивного олицетворения склонялись к тому же мнению[581] и, напротив, некоторые ученые, стоящие на точке зрения Савиньи, не разделяли его взгляда на необходимость специальной концессии для каждого вновь возникающего юридического лица[582], то нет основания усматривать необходимую причинную связь между признанием или непризнанием фиктивной природы юридического лица, с одной стороны, и между требованием или отрицанием специальной концессии юридической личности, с другой стороны.
 

 

Виды юридических лиц -3

Просмотров: 1 019
Во главе товарищества стоял manceps (греч. àρχώνης)[508]. Он ли один заключал сделку с государством или контрагентами выступали все товарищи - вопрос спорный. Сальковский[509] и Пернице[510] предполагают, что manceps один заключал договор с государством и затем вступал в товарищеское отношение с каждым отдельным товарищем, причем товарищами всего естественнее могли быть те самые поручители (praedes), которые представили свою земельную недвижимость (praedia) в обеспечение исполнения манцепсом его обязательства перед государством, - таким путем взамен принимавшегося ими на себя риска получался и соответственный шанс барыша. Книп[511] находит взгляд Сальковского и непрактичным, и не соответствующим понятию товарищества: непрактичным потому, что лица, желавшие взять на себя аренду сообща, должны были предварительно вступить в соглашение по этому предмету; несоответствующим понятию товарищества (ungesellschaftlich) потому, что сумма отдельных товарищеских договоров не могла дать в результате единого товарищеского договора. Но все-таки и Книп склонен думать, что договор с государством заключал манцепс. Проф. Соколовский, напротив, предполагает, что все члены товарищества были непосредственными контрагентами фиска, что товарищеские союзы образовывались даже без предварительного договора между отдельными публиканами, что последних связывала единственно солидарная ответственность перед казной, так что publicani состояли корреальными кредиторами и должниками aerarium'a, и что уже после приобретения этими товариществами корпоративной организации контрагентами фиска стали являться не отдельные публиканы, хотя и действовавшие сообща, но вся компания, и именно в лице ее представителя-манцепса[512].
Аналогия с греческими политиями говорит, как кажется, скорее в пользу Сальковского и Пернице, и эта аналогия тем более должна приниматься во внимание исследователем, что, пока римляне не пришли вообще к юридическим олицетворениям, податные откупа в римской civitas должны были определяться теми же началами, как и в греческом мире. А, напр., в Афинах государство всегда имело дело с одним только человеком - с άρχώνης, все равно предпринимался ли откуп одним лицом или товариществом. Αρχώνης, если составлялось товарищество, входил с дольщиками в частное соглашение, государство же этими дольщиками как таковыми не интересовалось[513]. Тит Ливий рассказывает о том, как во время второй пунической войны, ввиду крайней необходимости снабжения действовавшего в Испании войска и флота одеянием, провиантом и проч., на вызов претора Фульвия выступили три товарищества в общем количестве 19 человек (tres societates hominum undeviginti), соглашаясь взять на себя поставку всего необходимого, но выговаривая при этом два условия: во-первых, чтобы все контрагенты лично были освобождены от несения воинской повинности на время исполнения контракта, имеющего публичный интерес (ut militia vacarent, dum in eo publico essent), и, во-вторых, чтобы риск доставления груза, ввиду опасностей от неприятеля и от морских бурь, взяло на себя государство (ut quae in naves imposuissent ab hostibus tempestatisque vi publico periculo essent)[514].
Из этого рассказа о совершенно исключительном случае, не относящемся притом к откупной аренде, когда каждый из товарищей должен был лично для себя выговорить освобождение от военной службы, нельзя делать никаких общих выводов. Без всякого сомнения, наивысшего процветания товарищества публиканов достигли в конце республиканского времени. Нельзя сомневаться также и в том, что важность дела, которое брали на себя компании публиканов, и необходимость придать им юридическую устойчивость повели к выделению этих товариществ из ряда обыкновенных договорных товариществ и к признанию за ними прав юридического лица, причем manceps должен был действовать при заключении договоров с государством уже не от своего имени, а во имя корпорации. Но отсюда нет необходимости делать тот вывод, что товарищества публиканов именно и расцвели благодаря тому, что им предоставлено было . В противоречии с этим выводом стояло бы все то, что мы знаем об историческом генезисе юридических олицетворений у римлян[515].
Громадные капиталы, которыми стали располагать нажившиеся на откупах в приобретаемых Римом провинциях публиканы, делали возможной реализацию откупного дела в форме обыкновенного товарищества, и, напротив, потребность в должна была чувствоваться сильнее, когда большие капиталы стали скрываться. А принимая во внимание, что во времена империи стал устанавливаться правительственный контроль над откупщиками, причем и самые conductores стали превращаться в получиновников[516], и притом же ответственность за аккуратный взнос податей стала возлагаться на города с их декурионами или куриалами, а поставки разного необходимого материала возложены на известные коллегии - цехи, можно думать, что вообще время процветания публиканов как богатого и могущественного сословия и время существования товариществ публиканов в качестве юридических лиц решительно не совпадают и что исторический период, в течение которого товарищества облекались юридическою личностью, был не особенно продолжителен.
Гай в известном нам фрагменте, в котором он говорит о ремесленных корпорациях, упоминает также о товариществах по аренде публичных налогов, золотых и серебряных рудников и соляных копей как о таких обществах, которым предоставлены корпоративные права[517]. В этом же смысле должны быть понимаемы и те места источников, где societas ставится наряду с municipium, respublica, decuria и проч.[518] и где, натурально, под societas можно понимать не всякое товарищество, а только такое, которому предоставлено иметь , что известно лишь о товариществах публиканов. С этой точки зрения объясняются и те особенности, с которыми в источниках выступают товарищества публиканов в отличие от обыкновенных товариществ. Обыкновенное товарищество прекращается смертью товарища: это положение имеет настолько безусловный характер, что даже и при самом заключении товарищеского договора не допускаются никакие соглашения относительно того, чтобы отдельному товарищу преемствовал в товарищеском деле его наследник, хотя продолжение товарищества оставшимися в живых товарищами допускалось, но и то лишь в силу явственного соглашения при заключении товарищеского договора[519]. Кроме того, как консенсуальный договор товарищество могло быть нарушено и отказом или выходом товарища из товарищества, хотя и установлены были известные гарантии на случай несвоевременного или прямо недобросовестного выхода товарища из товарищества[520]. Все это вытекало из основной идеи римского товарищества, как братства, как интимного отношения, существующего лишь между данными лицами[521].
Между тем в отношении к товариществам публиканов было признано противоположное начало - начало независимости бытия товарищества от смены отдельных членов. В том самом фрагменте[522], в котором говорится о распадении товарищества со смертью одного из товарищей, замечается напротив, что товарищество податных откупщиков продолжается и после смерти одного из товарищей, при том предположении, что пай умершего переписан на имя наследника, за исключением того случая (который должен быть констатирован in concreto), если умерший, по его значению для товарищества, незаменим. Таким образом, пай умершего товарища переписывался в книгах товарищества на имя его наследника (partis adscriptio) на основании решения товарищества, в силу которого новое лицо становилось признанным товарищем (adscitus)[523]. Возможно, что переписка пая и признание нового лица товарищем условливались не только универсальным, но и сингулярным преемством, т. е. что паи имели известную рыночную ценность и, подобно нынешним акциям, могли переходить из рук в руки[524]. Отсюда легко объясняется то обстоятельство, что хотя арендные договоры публиканов с казною должны были, собственно, заключаться на пятилетний срок (lustrum), по истечении которого цензором вновь должны были составляться цензуальные списки соответственно переменам, проиcшедшим в имущественном положении плательщиков, но в действительности существовали и долгосрочные, даже столетние аренды[525]. Некоторыми, впрочем, отрицается за товариществами публиканов корпоративный характер[525]. Другие, признавая их обыкновенными договорными товариществами, допускают, что, кроме того, они могли иметь и корпоративное имущество, и корпоративный строй[525].
Сомнение возбуждается, во-первых, тем обстоятельством, что partes, паи, рассматриваются в источниках как собственность отдельных товарищей, а не корпорации как юридического лица, и, во-вторых, тем, что за товарищами признается товарищеский иск (actio pro socio), направленный на раздел имущества. Но что касается первого обстоятельства, то пока товарищество не распалось, паи все-таки могут считаться собственностью целого товарищества, как такового, подобно тому как d о s считается имуществом мужа, пока не последовало прекращения брака и выделения приданого из имущества мужа[526]. Относительно иска о разделе в источниках действительно есть указание, но в применении лишь к таким товариществам, которые состоят из двух товарищей[527]. Отсюда следовало бы только то, что не всякое товарищество публиканов непременно было корпорацией, что предприятия по аренде налогов могли сниматься и двумя лицами, которые, конечно, не могли образовать собою корпорации[528]. Это может быть объясняемо тем, что не всякий откуп имел одинаково грандиозные размеры, которые бы требовали громадных капиталов и корпоративного строя арендаторов. К сказанному нужно добавить еще то, что юридическая личность товарищества с ответственностью, ложащейся лишь на то имущество, которое составляет arcam communem товарищества, имела цену лишь в отношении товарищей к третьим, а не к государству, так как, по справедливому замечанию П. Е. Соколовского, [529], т. е. производила экзекуцию с манцепса, отвечавшего перед нею всем своим имуществом, и с поручителей-praedes, которые отвечали своими praedia.
 

 

Виды юридических лиц -2

Просмотров: 1 064
4) провинции. В феодосиевском кодексе есть ясные указания на то, что провинции, т. е. обширные округа, обнимавшие несколько городов, рассматривались, как юридическое целое и в области имущественных отношений[459] (commune provinciae). В провинциальных собраниях, имевших место в метрополии, или главном городе провинции, уполномоченные от городов обсуждали общие дела целой корпорации; прошения по поводу разных затруднений адресовались к императорам, и ответный императорский рескрипт также непосредственно адресовался к commune[460]. Даже и в кодексе Юстиниана находим закон Зенона, в котором провинция ставится наряду с другими universitates[461].
D. Вольные союзы. Под вольными союзами нужно разуметь те общества, коллегии, которые не составляли интегрирующей части государственного устройства, но которые тем не менее носили или старались придать себе более или менее публичный характер связью с культом или эксплуатацией ремесла, важного с точки зрения государственной жизни. Но даже и эти последние усвояли себе большей частью сакральные черты, так как имели свой культ (sacra) и свои религиозные торжества[462]. В частности, должны быть упомянуты: коллегии религиозные в собственном смысле, коллегии похоронные, коллегии ремесленников, коллегии или декурии подчиненного служебного персонала, товарищества публиканов, т. е. государственных откупщиков или мытарей.
1. Религиозные коллегии. Между религиозными в собственном смысле коллегиями должно различать публичные жреческие коллегии и остальные религиозные коллегии. Различие между теми и другими состояло в том, что официальные жреческие коллегии не обнимали организованною связью определенную обособленную группу чтителей культа, тогда как остальные коллегии имели общинную организацию. Другими словами, официальные коллегии были только коллегиями жрецов[463], состоявших при том или другом храме, к которым не были приурочены общины верующих. Римлянин прежде всего удовлетворял своим религиозным потребностям в домашнем богослужении (sacra privata), а если для него требовалась особая помощь какого-нибудь бога или если он, быв вынужден трудными обстоятельствами, делал религиозный обет жертвоприношения, то мог исполнить свой обет если не во всех, то во многих храмах государства. Равным образом, жертвоприношения известных лиц в известные дни, напр. матерей и беременных 11 января, родственников молодых людей, принимавших togam virilem, 17 марта, рабов 13 августа, были лишь сингулярными актами, вызывавшимися особыми поводами и не представлявшими какого-либо сходства с общинным богослужением. Напротив, gentes, sodalitates[464] и религиозные коллегии перегринов были корпорациями в том смысле, что для всех членов их существовала обязанность посещения установленных жертвенных собраний в определенных помещениях. Перегрины, например, проживавшие в Риме и приносившие в Рим свой чужеземный культ, устраивали священное место для своего отечественного богослужения и составляли собою сплоченную корпорацию, объединявшуюся двоякими узами - единством происхождения и единством культа[465]. С распространением гражданства ничто не мешало и коллегиям перегринов пользоваться правами юридических лиц. Но еще и раньше распространения гражданства на всех перегринов сенат, повинуясь указаниям сивиллиных книг, организовал публичный культ многих чужеземных богов, причем попечение и надзор над признанными чужеземными культами возложены были на особую коллегию (coll. quindecimviri sacris faciundis), подобно тому как коллегии понтифексов принадлежал высший надзор за отправлением национально-римских культов[466].
Любопытное свидетельство о назначении наследниками языческих богов находим в одном из фрагментов Ульпиана, который в кодификацию императора Юстиниана не был включен, но продолжает иметь цену исторического факта для эпохи языческой империи. Рассуждая о лицах, которые могут быть назначаемы в завещаниях наследниками, Ульпиан говорит: [467]. Таким образом, боги признаны были в качестве юридических субъектов, хотя, как говорит профессор Муромцев, юридическое олицетворение богов было, по-видимому, допущено исключительно в тех видах, чтобы они могли назначаться наследниками в завещаниях частных лиц[468].
Пернице обращает здесь внимание на то обстоятельство, что в числе поименованных Ульпианом богов, которые притом, вероятно, получили право наследования не одним ударом, а постепенно, нет ни одного значительного древнеримского божества, нет Марса, Квирина, Януса, Цереры, нет даже Юпитера Капитолинского. Это значит, говорит Пернице, что за древнеримскими государственными божествами стоит римский народ, которому и принадлежит в последней инстанции собственность в pecunia sacra и который, следовательно, через своих магистратов мог получать то, что во имя поименованных Ульпианом божеств должны были, в силу сенатусконсультов и императорских конституций, получать для бога и вместо бога sacerdotes или custodes посвященного ему храма. Отсюда следует заключить, что роль жрецов при храмах богов сравнительно новейшего происхождения должна была представляться, по римским воззрениям, аналогическою с ролью магистратов по отношению к древнеримским государственным богам. Но магистраты не были субъектами сакрального имущества, они были лишь уполномоченными народа; чьими же уполномоченными могли быть жрецы божества, назначенного в наследники? Об уполномочии жрецов богами римляне всего менее могли говорить, так как полномочие в глазах римлян было чистым юридическим актом, облекавшимся непременно в определенную юридическую форму, причем само уполномочивающее лицо должно было обладать и правом, и фактической возможностью дать полномочие. Ни того, ни другого нельзя было применить к богам.
Возможно, что Ульпиан в приведенном фрагменте стоит не на точке зрения научной юриспруденции, а на почве народных воззрений, применяясь к вульгарным понятиям, подобно тому как позднее император Юстиниан допустил возможность распоряжений последней воли в пользу Ииcyca Христа, архангела или мученика, не желая этим, однако, сказать, чтобы и в самом деле Иисус Христос, архангел или мученик были истинными юридическими субъектами с точки зрения юриспруденции и законодателя. И как Юстиниан впоследствии указывал, что подобного рода завещания должны считаться составленными в пользу известных церковных институтов[470], так и в голове языческого юриста III в. могла носиться идея религиозного учреждения, видимым носителем которого являлась коллегия жрецов, состоящая при храме данного божества[471]. Если даже юриспруденция юстинианова века при юридических олицетворениях не сходила с почвы корпоративных воззрений[472], то тем труднее было сойти с этой почвы юриспруденции классической, для которой, как говорит Пернице[473], юридическое лицо должно было решительно иметь своим предположением союз лиц. Правда, и коллегии по общему правилу даже и в позднейшее время не получили права наследования, как получили это право политические общины, но по специальной привилегии и для них было возможно назначение в наследники[474], а Ульпиан в приведенном фрагменте именно и говорит о наследовании в силу особой привилегии.
2. Похоронные коллегии. К религиозным же коллегиям должны быть отнесены или, по крайней мере, в ближайшую связь с ними поставлены похоронные коллегии (collegia funeratitia), как потому, что местам погребения римляне усвояли религиозный характер, вследствие чего они причислялись даже к res divini juris[475], так и потому, что коллегии этого рода, по всей вероятности, становились под защиту какого-нибудь определенного божества, культ которого и был специальным культом коллегии[476]. Члены этих коллегий, которыми могли быть даже рабы с согласия их господ и которые вообще вербовались из низших недостаточных классов населения (tenuiores), собирались раз в месяц для внесения и сбора членских взносов, из которых составлялась общая касса коллегий, для религиозных же целей могли собираться и чаще. Из общей кассы в случае смерти одного из членов выдавалась денежная сумма (funeratitium) для покрытия издержек погребения[477].
 

 

Виды юридических лиц -1

Просмотров: 1 830
А. Государство. В. Императорский престол. С. Политические общины: 1) города и колонии; 2) conventus civium romanorum; 3) селения; 4) про­винции. D. Вольные союзы: 1) религиозные коллегии; 2) похоронные коллегии; 3) collegia sodalitia; 4) коллегии ремесленников; 5) коллегии или декурии подчиненного служебного персонала; 6) общества или товарищества публиканов. Е. церковные институты христианского времени. F. Лежачее наследство.
В настоящей главе будут подробно исчислены виды юридических лиц по римскому праву императорского периода, и в особенности с точки зрения источников юстинианова права. К юридическим лицам относятся именно: государство, императорский престол, политические общины, вольные союзы, церковные учреждения и богоугодные заведения, лежачее наследство.
А. Государство. Государство в области имущественных отношений получило в императорские времена название фиска. Мы видели[409], что государственная казна республиканского времени носила название эрара. В переходное от республики к империи время, при Августе, состоялся, как известно, раздел провинций между сенатом как органом старой республики и принцепсом: в свою очередь раздел провинций, из которых стекались в Рим главные доходы государства, сделал необходимой и двоякую государственную казну - сенатскую и императорскую[410]. Первою оставался эрар Сатурна, состоявший в управлении сената; вторая получила название фиска[411], распоряжение которым принадлежало принцепсу; в нее поступали также доходы с тех налогов, которые вновь введены были императорами (напр. 5%-й налог с наследств - vigesima hereditatum, 1% с вещей, продаваемых аукционным порядком - centesima rerum venalium, и др.). Единой фискальной кассы не было; существовали, напр., fiscus Asiaticus, fiscus Judaicus, fiscus Alexandrinus, разные провинциальные кассы; военная касса носила название даже не фиска, а эрара (aerarium militare). Но фиск все-таки остается названием, объединяющим отдельные императорские кассы, состоявшие притом же под известным центральным руководством, сосредоточивавшимся в руках императорского прокуратора a rationibus[412]. Фискальное имущество считалось частным имуществом принцепса как первого гражданина римского народа, между тем как в отношении к эрару субъектом имущественного права оставался populus в лице сената[413].
Этот порядок вещей продолжался недолго: ни фискальное имущество не осталось с характером частного имущества принцепса как первого гражданина, ни деление провинций с соответствующим делением эрара и фиска не удержалось. Напротив, с утверждением императорской власти эрар более и более переходил в ведение императора, так как и фискальные средства, в сущности, расходовались на государственные же нужды, как-то: на содержание войска, флота, жалованье должностным лицам, снабжение столицы хлебом, на устройство военных дорог и проч.[414] При Северах, как полагают[415], окончательно исчезло различие между императорскими и сенатскими провинциями и доходы со всех провинций стали поступать в императорскую казну, за которой по-прежнему удержалось название фиска[416]; сенатский же эрар утратил свое общегосударственное значение и превратился в римскую городскую кассу - конечно, не в смысле современной кассы городского управления, потому что, как указано было выше[417], Рим оставался государством в государстве и жил на счет провинций. Более чем вероятно, что и после слияния эрара с фиском единой имперской кассы не образовалось, а продолжали существовать, как и в первые времена принципата, разные обособленные кассы, объединявшиеся известной центральной дирекцией[418]. Тот переходный момент в истории римского государственного имущества, когда фиск рассматривался как имущество принцепса, не прошел бесследно для государства как субъекта имущественных прав: в императорское именно время суд по процессам фиска сблизился с ординарной юрисдикцией по имущественным делам частных лиц, хотя до полного уравнения государства с частным лицом в области имущественных отношений римская юриспруденция никогда не доходила и даже никогда ясно и отчетливо не ставила государство в ряд допускавшихся ею юридических олицетворений. Фиск пользовался, не считая таких прав, как право на выморочное наследство, следующими привилегиями: 1) он имел законное залоговое право в имуществе своих должников без предварительного с ними соглашения о залоговом обеспечении[419]; 2) по контрактам он взимал с должников проценты без особого соглашения об этом, тогда как сам он, наоборот, без особого соглашения не платил процентов даже и в случае morae[420]; 3) фиск в отношении к защите его интересов пользовался привилегиями, предоставленными несовершеннолетним (jura minorum), в особенности привилегией восстановления в прежнее состояние[421]; 4) фиск переносил на правопреемников право собственности на такую вещь, на которую сам не имел права собственности, т. е. если казна отчуждала частному лицу такое имущество, на которое сама она не имела права собственности, то право приобретателя тем не менее должно было оставаться неприкосновенным на случай эвикции, заинтересованному же предоставлялось в течение
4-летнего срока предъявить свои претензии к казне[422]. Впрочем, постановление решений против казны, по спорным ее делам с частными лицами, не считается преступлением: [423], - eum delinquere, qui in dubiis quaestionibus contra fiscum facile respon-derit>. Во всяком случае неслыханный и невозможный в республиканское время судебный процесс между частным лицом и казной сделался возможным в императорское время[424].
Несомненно, с другой стороны, что под фиском, с точки зрения римского права, нужно понимать государство как хозяина государственного имущества[425]. Напротив, отдельные фискальные учреждения (stationes fisci), хотя они в видах практического удобства и целесообразности обособлялись одно от другого[426], в действительности были не самостоятельными субъектами, а обособленными кассами одного и того же хозяина - государства. Это начало с ясностью выражено в том месте источников, где говорится, что поручители освобождаются от своего обязательства, как скоро фиск является правопреемником и кредитора и должника, хотя бы преемствовали два различные фискальные учреждения[427], т. е. конфузия права требования с долгом, следовательно, погашение главного обязательства, а вместе с тем и придаточного к нему обязательства - поручительства наступает в том случае, когда одно фискальное учреждение преемствует кредитору в праве требования, а другое - должнику в долге, все равно как если бы оба эти учреждения были одно и тоже лицо.
В. Императорский престол. При Северах же, ко времени которых относится поглощение древнего народного эрара императорским фиском, состоялось важное также, с юридической точки зрения, обособление императорского коронного имущества от императорского частного имущества. Кроме фискального имущества, которое принадлежало государству в лице императора, последний имел свое особое имущество, patrimonium, которым он мог свободно распоряжаться inter vivos и mortis causa. Однако при смерти каждого императора должен был возникать вопрос, какою частью своего имущества он мог распорядиться в пользу своих детей или родственников, исключенных от престолонаследия, и какая часть должна была перейти к преемнику его на престол, хотя бы этот и не был наследником царствовавшего императора по гражданскому праву, тем более что многие приобретения в пользу императорской кассы делались именно ввиду положения принцепса как принцепса, а не как частного лица. Сюда напр., относятся конфискованные имущества осужденных, а также отказы по завещаниям: при таких императорах, как Калигула, Нерон и Домициан, считалось даже правилом, что завещания, в которых не было распоряжений в пользу императора, признавались ничтожными для того, чтобы сделать возможным открытие наследства фиску, как свидетельствует об этом Светоний[428].
 

 

Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -4

Просмотров: 1 661
Гирке согласно с средневековыми воззрениями защищает деликтоспособность юридических лиц, рассуждая таким образом, что раз объективное право предоставляет юридическому лицу известную сферу деятельности, определяет для него жизненную цель и открывает для него возможность достижения этой цели, - тем самым оно открывает для юридического лица возможность преследования цели и нечистыми средствами. Наложение обязанностей - на юридическое ли лицо или на индивида - немыслимо без возможности нарушения их, точно так же, как предоставление прав всегда соединено с возможностью злоупотребления. Таким образом, говорит Гирке, с возникновением корпоративной жизненной сферы, возникает вместе и область деликтов, которые может совершать корпорация, не переступая тех границ, за которыми бы она не считалась уже действующей в глазах объективного права[400].
Действие вообще рассматривается как корпоративное тогда, когда: 1) оно исходит от надлежащего органа, 2) когда орган держался в сфере своей компетенции, 3) когда соблюдена законная форма. А следовательно и для деликта, влекущего за собою ответственность, требуются надлежащий орган, надлежащая компетенция и надлежащая форма: то, что орган совершает в противность праву вне своей компетенции, то совершает не орган, а индивид. Но и в каждом корпоративном деликте скрывается индивидуальная вина участвующих индивидов, ответственных за нее не только перед корпорацией, но и во вне, - эта внешняя ответственность может или идти рядом с ответственностью корпорации или предшествовать ей, или следовать за нею, так что корпорация, а равно и ее орган могут отвечать или наравне и совместно, или в первую голову, или во вторую голову. Всякий корпоративный деликт порождает для корпорации прежде всего такую же частноправовую обязанность возмещения, какая вытекает для индивида из соответственного образа действий, и это нужно сказать о всех случаях как договорной, так и внедоговорной вины, а равным образом о тех случаях, когда вред причинен действиями или упущениями, относящимися не к индивидуально-правовой, а к социально-правовой сфере союзного лица. Последнее нужно понимать в том смысле, что если орган публичной корпорации или самого государства неправомерно причиняет вред недолжным осуществлением или неосуществлением публичных прав власти, то тем самым обосновывается частноправовое притязание на возмещение вреда против корпорации или против государства (напр., в случае неправомерного применения принудительной силы против личности и против имущества, ошибок в поземельных книгах и в актах добровольной юрисдикции вообще, погрешностей при осуществлении высшего опекунского надзора). От ответственности корпорации за собственную вину (так как в органах действует сама корпорация) Гирке различает принципиально: 1) ответственность или обязанность возмещения за чужую вину (в тех же случаях, когда таковой обязанности подлежат индивидуальные лица, напр., за вред, причиненный людьми, ведущими дела, находящимися в услужении, и т. п.), 2) ответственность по возмещению вреда вне и помимо всякой вины (каково, напр., вознаграждение невинно осужденных)[401].
Естественно, что Гирке должен был сделать разные оговорки насчет того, что и теория еще далека от сомнений и колебаний в вопросе об ответственности юридических лиц[402], и законодательство не выработало еще себе общей определенной точки зрения. Впрочем, законодательство все-таки действовало в данной области смелее и решительнее, чем теоретики, устанавливая, напр., ответственность железнодорожных и пароходных обществ в более широких размерах, чем какие указывались теорией[403].
Еще несколько слов о лежачем наследстве. Для германского права и для германской юриспруденции римское право имело значение действующего права, образуя собою главную составную часть общего германского права. Но мы видели, что многие юристы отвергают юридическую личность лежачего наследства даже по римскому праву[404]. Некоторые, допуская юридическую личность лежачего наследства по римскому праву, говорят, что в ней нет никакой надобности по германскому праву[405]. Тем менее в ней надобности по русскому праву, которому никогда не была известна фикция личности лежачего наследства или фикция продолжения наследством личности наследодателя, а между тем наследство всегда охранялось законом в интересах наследника. Не было у нас и тех поводов, которые побудили римских юристов к олицетворению наследства, не было ни узукапии pro herede, ни различия в testamenti factio, благодаря которому возникал бы практически вопрос о том, чьею правоспособностью определяется правоспособность раба, получающего наследство hereditate jacente, не было известно и самое оставление наследства наследственным рабам, равно как не были известны стипуляции наследственных рабов в пользу наследства или будущего наследника. В настоящее время, когда и рабов никаких в наследственной массе не может быть и когда закон прямо говорит, что наследство принадлежит наследнику с момента смерти наследодателя[406], нет решительно никакой нужды, ни практической, ни теоретической, в искусственной конструкции промежуточного состояния наследства между его открытием и вступлением в него наследника[407]. Разве объективное право не достаточно суверенно, справедливо говорит Виндшейд, чтобы совокупность связанных между собой прав и обязанностей поддержать в этом их единстве при отсутствии господствующего над ними субъекта[408], когда притом известно, что субъект этот в действительности существует? Объективное право поддерживает целость и единство имущества безвестно отсутствующего лица даже в течение более продолжительного времени, чем сколько продолжается состояние лежачего наследства, несмотря на то, что безвестно отсутствующий, может быть, не находится уже и в живых, а между тем никто никогда не находил нужным прибегать здесь к фикции юридической личности, как и римское право не считало нужным делать это по отношению к имуществу военнопленного.
После всего сказанного о существе юридических лиц естественно спросить себя: если между корпорациями и институтами существуют различные точки соприкосновения и если даже те и другие могут быть подводимы под общее понятие общественных организаций, то не на правильной ли точке зрения стояло римское право, подводившее все вообще юридические лица под корпоративную схему, особенно если вычеркнуть из ряда юридических лиц лежачее наследство, которое вносило явный диссонанс в римское построение и в олицетворении которого в настоящее время нет никакой надобности? И если так, то в чем же состоит прогресс новейшей юриспруденции сравнительно с римской в определении понятия юридических лиц? Правильной точку зрения римского права нельзя назвать потому, что понятие общественной организации шире понятия корпорации. Во-первых, с корпорацией связывается идея организованного союза людей, общественная же организация возможна и при единоличном носителе. Во-вторых, даже и коллегиально организованные институты, проявляющие свою юридическую жизнь в корпоративных формах, должны быть отличаемы от корпораций в собственном смысле по различию самой организации. Это различие состоит в том, что корпоративная организация обнимает не только администраторов, но и всех или многих членов, которые различными способами выражают свое участие в корпоративной жизни: то в праве избрания на должности, то в контроле за деятельностью администраторов, то в общем голосовании и решении важных корпоративных вопросов, между тем как институтную организацию составляют единственно администраторы, деятельность которых может быть контролируема лишь правительственными инстанциями. В-третьих, существует различие и между целями корпораций и институтов. С корпоративными целями обыкновенно идут рука об руку интересы отдельных членов корпорации, в том числе и администраторов (так напр., не говоря о таких обществах, как акционерные, даже в городских корпорациях городское благоустройство имеет интерес для каждого члена городского общества, не исключая и администраторов), между тем как институтные цели суть цели альтруистического характера, которым администраторы могут посвящать все свои силы, не преследуя при этом эгоистических интересов. Впрочем было уже упомянуто, что возможны переходные формы, совершенно неизвестные римскому праву: есть такие общества, которые по характеру их целей должны бы быть отнесены к институтам (таковы, напр., все общества для пособия разного рода нуждающимся), но в организацию которых в выше разъясненном смысле входят не одни только администраторы, а и все члены.
Прогресс новейшей юриспруденции во всяком случае состоит в том, что она поставила ряд вопросов, которыми римские юристы совсем не задавались, и выдвинула разные моменты в понятии юридических лиц, пытаясь подойти к нему с разных сторон и разными путями и изучением явлений жизни собирая обширный материал для установления и формулирования этого понятия.
В соответствие всему сказанному, Цительман предлагает вместо названия название и вместо принятого деления лиц на физические и юридические - новое деление их на телесные и бестелесные.- Как ни странна, на первый взгляд, теория Цительмана, она, однако, близко сходится с ходячим воззрением, что за волю корпорации принимается соединенная воля членов ее, а за волю института - воля учредителя, только Цительман желал придать этой терминологии точный смысл, забыв, что юридические лица живут не в царстве бестелесных духов, что телесность человека не есть не важный в юридическом отношении плюс к его воле, а существенная составная часть его природы, и что, следовательно, в юридических конструкциях нужно брать человека таким, каков он есть по своей природе. Что институтов и даже лежачего наследства нельзя объяснить из одной только воли учредителя и завещателя, что не воля учредителя покупает и продает, нанимает и расплачивается, ищет и отвечает на суде и проч., об этом будет речь ниже. Кроме того, Цительман, резко различая институты от корпораций и находя в них различные субъекты прав, забывает, что есть такие юридические формации, в которых совмещаются черты институтные и корпоративные, которые, с одной стороны, имеют членов, а с другой стороны, имеют имущества, посвященные раз навсегда в пользу известной цели жертвователями и фундаторами. О Цительмане, впрочем, следует добавить, что как ни далеко он ушел из чувственного мира в мир духов, он все-таки энергический противник теории фиктивного олицетворения.
Еще энергичнее выступил против фикции Больце[257]. В отношении к государству в особенности он высказал много ценных мыслей в добавление к тому, что высказано было германистами и вполне резонно удивляется тому противоречию, которое существует в юридической литературе. Между тем как одни юристы считают государство в качестве юридического лица существом искусственным, неспособным к воле и действованию, другие, напротив, существо юридического лица поставляют именно в самостоятельной правоспособности и волеспособности. В результате оказывается, что юридическая личность состоит то в том, что она не имеет воли и вследствие этой именно неспособности к воле и устанавливается, то она устанавливается прямо потому, что имеет волю[258]. То же противоречие он усматривает и в отношении к союзам вообще: союз полагается существующим ввиду цели, цель же может быть достигаема только действиями, и все-таки союз недееспособен![259] Древности осталась неизвестной, говорит Больце, идея недееспособного государства или такого народного собрания, которое не есть сам решающий народ, а только представляло бы его, или такого сената, в котором голосование сенаторов не было бы мнением сената, а только считалось бы за таковое: Демосфен, Фукидид, Платон, Цицерон представляют народ действующей силой, а не фикцией[260]. Если государство или города вне частного права могут быть чем-то другим, не фикцией и не мыслью, а живой реальной силой, иметь публичные права и публичные обязанности, то почему же они не могут без этой клюки иметь и частные права? Ведь это же самое государство требует податей, взимает их, приобретает собственность в собранных деньгах, определяет чиновников, заключает мир, взимает контрибуцию. Иногда одно и то же действие в одном отношении имеет частноправовой характер, а в других - публичный, и где же тот люк, в который должно проваливаться или из которого должно вновь появляться юридическое лицо, смотря по тому, какая сторона государства или действия выступает, публичная или частная?[261] Что государство недее-способно, говорит Больце в другом месте, это прямо такой абсурд, как если бы кто объявил недееспособными армию и флот[262].
Свое нерасположение к фикции Больце переносит даже и на самое название , укладывая его с покойниками, хотя о союзах или корпорациях все-таки говорит так, как приличествует говорить только о юридическом лице. Нужно, по его мнению, различать три различные вещи: индивидов независимо от их сочленства в корпорации, индивидов как членов целого и целое как соединение членов в единство, и присоединяется к мнению Сальковского, что singuli в universtitas в их качестве именно членов корпорации не как сами по себе существующие лица, а лишь поскольку они являются членами universitatis, суть носители прав и обязанностей корпорации; однако в поправку Сальковского (а также Иеринга), добавляет, что индивиды даже и как члены корпорации только в их соединении в корпорацию являются субъектом корпоративных правоотношений[263]. Насколько существенна эта поправка, позволительно усомниться. Но если бы она и имела значение, без особого труда можно видеть, что теория Больце так же мало приложима к государству и к большей части корпораций, как и теория Сальковского. Затем не только лежачему наследству, но и институтам Больце отказывает в юридической личности. Справедливо рассуждая, что в отношении к институту должен возникать для институтной администрации неизбежный вопрос о том, что принадлежит институту и что нет, а равным образом, что должна возникать для институтной администрации неизбежная необходимость в заключении обязательственных сделок, Больце совершенно несправедливо полагает, что администрация не имеет никаких прав, а только обязанности: как же можно заключать обязательственные сделки, не имея прав на то? Затем, справедливо же рассуждая, что не цель, сама по себе, не целеназначение учредителя, а лишь поддержание этого целеназначения объективным правом может объяснить существование института, Больце несправедливо полагает, что институт не нуждается в личности и что наступающие в отношении к институтному имуществу юридические последствия наступают прямо в силу распоряжения закона, как и при лежачем наследстве. Однако при лежачем наследстве и закон имеет в виду наследника как собственника: спрашивается, какого же собственника имеют в виду распоряжения закона, относящиеся до институтного имущества?
Вскоре после Больце сделал попытку построения понятия юридического лица Леонгард[264] в связи с понятием субъективного права. Последнее он старается установить так, чтобы под него подходили и права малолетних и безумных. Субъективное право, по мнению Леонгарда, есть такое состояние, когда, благодаря юридически осуществимому принуждению, обеспечено существу невозбранное совершение действий или принятие ожидаемого исполнения. Отсюда делаются следующие выводы: 1) для того, чтобы быть юридическим субъектом, не требуется ни воли (furiosi nulla voluntas est), ни духовной способности, ни даже способности пользования, ни вообще способности к деятельности или к чувствованию (так как существуют болезни, разрушающие всякую способность к пользованию и, однако, не делающие бесправными), а предполагается только и единственно способность иметь потребности, об удовлетворении которых можно позаботиться посредством осуществления права; 2) субъективное право не есть нечто активное, а есть простое состояние, следовательно нечто пассивное, так что, строго говоря, нужно было бы говорить не , а ; 3) дальнейший вывод - тот, что мы можем без всякой фикции объявлять юридические лица за субъекты прав, ибо хотя они не могут ничем пользоваться, но для их блага могут быть употребляемы имущественные массы. Таким образом, юридические лица суть реальности; это суть постоянные состояния управления имущественным комплексом, отдельным от всяких других имущественных масс. Не имущественная масса есть юридическое лицо, а напротив, имущественная масса принадлежит юридическому лицу. Точно так же и цель, которой служит имущество, не есть юридическое лицо. Цель и институт, который ей служит, суть две различные вещи. Частное лицо может всецело поставить себя на служение цели и через это не становится юридическим лицом. Наконец и дестинатары, и администраторы не суть юридическое лицо, даже если последние образуют из себя коллегию, господствующую над имуществом по силе статутов. Напротив, юридическое лицо есть просто состояние, именно такое состояние, когда есть постоянные административные органы, и когда имеется попечение о том, чтобы эти органы результат осуществления известных прав обращали на поддержание особой кассы или имущественной массы, которая особо управляется ввиду цели. где имеется в наличности такое состояние с такими органами и с таким попечением, там во внешнем мире существует реальная самостоятельная сила, выступающая в экономической жизни как контрагент и как судебная сторона, и становится в ряд с силою живых юридических субъектов, осуществляя в отношении к третьим те же самые функции, как и живой хозяин (personae viсe).
Подобно тому, как в государственной жизни о республиках дóлжно упоминать наряду с монархиями, что они представляют собой силу, так и в юридической жизни указанные, искуственно созданные и поддерживаемые организации в качестве средоточий особой экономической деятельности в пользу обособленной массы становятся в ряд с человеческими юридическими субъектами. Положим, юридические лица в последней инстанции существуют для физических дестинатаров; но так как эти дестинатары отчасти принадлежат лишь будущим поколениям, то и интересам их всего лучше служит то, что самостоятельная имущественная сила с собственными юридическими средствами и потребностями, независимо от живущих в данный момент дестинатаров, становится наряду с ними как координированный фактор юридической жизни. Логически это построение юридического лица, как надеется Леонгард, вполне возможно, ибо и субъективное право, и юридическое лицо суть равно состояния: возможно, что выгоды, проистекающие из существования одного состояния (защищаемого государством осуществления права) обращаются в пользу поддержания другого состояния (самостоятельного имущественного управления без живых хозяев). Всматриваясь в это построение Леонгарда, без особого труда может усмотреть в нем перефразировку идей бесхозяйного имущества и бессубъектных прав. Для того, кто не может мыслить право без субъекта, невозможно мыслить также и состояние без субъекта, который бы находился в этом состоянии. Малолетки, безумные и сумасшедшие напрасно смущаются цивилистов, и попытка отыскать такое понятие субъективного права, под которое подходили бы дееспособные и недееспособные люди, едва ли плодотворна. Не нужно забывать, что малолеток, безумный и проч. есть все-таки человек с естественными задатками разумения и воли, а человек именно и служит центром всех определений права. Если гражданское право в понятии лица, как выше было замечено, делает абстракцию от человеческого существа, отвлекая именно сознание и волю как необходимые качества гражданской личности, то это значит только, что сознательная и самоопределяющаяся в своих действиях личность человека, соответствующая нормальному состоянию человеческого существа, есть общее правило, от которого уклоняются люди с неразвитым или отсутствующим сознанием, с неразвитой или отсутствующей волей. Но и эти люди не перестают быть людьми, для которых создано самое понятие личности, и вызывают лишь необходимость определений объективного права относительно восполнения недостающих сознания и воли для подобных людей.
К каким бы конструкциям субъективного права ни прибегали, в результате всегда получится неизбежный вывод: субъективные права, связываемые гражданским правом с личностью человека, равно как и само понятие личности, созданное для человека, аналогически переносятся на такие субъекты, которые не суть отдельные люди. Могут ли быть такими субъектами ? Логика, на которую надеется Леонгард, решительно не допускает утвердительного ответа на этот вопрос, а подсказывает, что и юридическое лицо может находиться в том или другом состоянии. Логика затем не допускает, чтобы как нечто вдруг превратилось как будто волшебством в , как иначе еще называет Леонгард юридическое лицо, в силу контрагирующую и процессирующую, одним словом, действующую в юридическом мире наряду с живыми людьми, а не с состояниями. Да и сам творец этой теории, по-видимому, забыл о том, что раньше говорил, когда в нижеследующем изложении[265] рассуждает таким образом: . Попробуем в последнем определении заменить слова словом , как определяет Леонгард понятие юридического лица, и мы получим следующий абсурд: юридическое лицо есть то состояние, которое защищается в каком-либо состоянии объективным правом. Свое сродство с приверженцами бессубъектного имущества Леонгард подтвердил еще, кроме того, своими рассуждениями о правах животных. С точки зрения логики, он не находит никаких препятствий к признанию прав за животными, препятствия существуют лишь со стороны положительного права и этики; впрочем, добавляет Леонгард, легат собаке стоял бы решительно наравне со стипендией в пользу собаки, так что и права животных должны бы были войти в понятие институтов. Однако ведь и легаты в пользу собаки немыслимы юридически, а не только стипендии; легатаром может быть только человек sub modo, т. е. с наказом от завещателя исполнить что-либо для обеспечения существования собаки. Если же существуют подобные общества, как общества покровительства животным, то, конечно, подобными обществами преследуется не осуществление животных, а высший гуманитарный интерес - смягчение человеческих нравов. Неосновательно, наконец, проведение параллели между физическими и юридическими лицами, с одной стороны, и монархиями и республиками - с другой, ибо и республику никогда никто не признавал за нечто безличное.
Для истории литературы о юридических лицах важны в особенности работы Гирке, представляющие собой, так сказать, твердыню германизма.
В 1887 г. Гирке, в дополнение к его громадному сочинению , издал обширное также сочинение [266], в котором старался исправить недостатки и восполнить пробелы, допущенные прежними германистами в учении о юридических лицах, например, отсутствие юридической конструкции для институтов, окончательно же формулировал и систематизировал свои взгляды в своем . Нужно помнить, говорит Гирке, что частноправовая и публично-правовая способность союзов, как и индивидов, суть лишь две стороны одной личности: одно и то же существо в качестве фиска договоры заключает и в качестве государства законы издает; одному и тому же субъекту принадлежат и корпоративное имущество, и корпоративная власть; всякая теория о союзной личности как субъекте, установленная для частного права, должна быть проверяема по ее пригодности для публичного права. Впрочем, и бывали случаи, иронически замечает Гирке, когда приверженцы теории фикции с мужественной последовательностью возводили призрак фингированного лица в субъект государственной власти: понятно, что подобная юридическая конструкция, по которой призраку приписывается право жизни и смерти, сама себя осуждает!
Что такое союзная личность (Verbandspersönlichkeit)? - спрашивает Гирке и отвечает: это признанная юридическим порядком способность человеческого союза как единого целого, отличного от суммы связанных индивидов, быть субъектом прав и обязанностей. Вообще способность быть субъектом прав и обязанностей или личностью может быть признана со стороны объективного права только за носителем свободной воли, и именно исключительно за человеком, хотя на ранних ступенях культуры олицетворялись и существа высшие, и существа низшие, чем человек (Бог, святые, животные и даже безжизненные вещи). Человек есть лицо, даже если в нем имеется только зачаток или задаток (Anlage) разумного хотения в области внешней свободы, и остается лицом, хотя бы этот зачаток никогда не развился, или хотя бы, развившись, разумная воля опять исчезла бы раньше телесной смерти. Люди затем имеют личность или как индивиды, или как союзы. Человеческий союз ныне не всегда признается лицом, хотя бы был способен к тому, как носитель единой воли общения. О союзе, как и об индивиде, можно сказать, что они существуют настолько, насколько признаются объективным правом, и напротив, ни о том, ни о другом нельзя сказать, чтобы они были созданиями объективного права. Разница между ними та, что в нашем сознании союз не имеет столь же священно-неприкосновенного (sacrosancta) притязания на личность, как индивид, но чтобы союзные лица вообще существовали, - это есть безусловное требование идеи права[267].
Союзное лицо правоспособно: правоспособность его, как и правоспособность индивидуального лица, простирается и на публичное, и на частное право, и в частном праве не ограничивается одним имущественным правом[268], хотя, по необходимости, правоспособность союзного лица с одной стороны ýже, с другой - шире правоспособности индивида, - ýже потому, что отпадают все права, условливаемые человеческой индивидуальностью (напр., семейственные), шире потому, что привступают такие права, которые могут принадлежать лишь общественному целому над его членами (напр., корпоративная власть)[269].
Союзное лицо дееспособно. Оно не есть мертвое понятие, нуждающееся в представительстве другими лицами, а есть живое существо, которое как таковое хочет и действует, проявляя свою жизнь в живых актах своих органов, напр. в решении общего собрания или в исполнительном действии правления, подобно тому, как индивидуальное лицо проявляет себя в устной речи или в движении руки[270]. Германисты, говорит Гирке, поколебали бесспорное почти дотоле учение романистов, по которому юридические лица как фикция не имеют волеспособности и дееспособности и, подобно ребенку или безумному, получают возможность юридического обнаружения своего бытия только благодаря представительству, устроенному по образцу опеки. Юридический субъект - все равно индивид или союз людей - имеет в своей основе волю как пружину внешних движений[271]. Отнюдь нельзя поставлять отличие юридического лица от физического в том, что первое может хотеть и действовать только через органы: ведь в таком же положении находится и последнее, т. е. индивид. Личность вообще, в ее неделимом и непрерывающемся духовном единстве недоступная чувственному восприятию, вторгается в мир лишь через посредство телесных органов, и в юридической жизни, равно как во всяком другом жизненном отношении, только при помощи абстракции постигается как истинный субъект хотения и действования. Но только дόлжно помнить, что юридическое лицо имеет органы в юридическом смысле. Органы естественного лица фунгируют сообразно со строем индивидуального человеческого организма как орудия одушевляющего их единства; органы юридического лица проявляют хотящее и действующее в них единство в юридической сфере сообразно с юридическим строем социального человеческого организма.
Союзное лицо есть лицо составное. Единство его осуществляется не в едином индивидуальном человеческом теле, а в общественном организме, который хотя и называется издревле по причине его органической структуры , с , , , но как образование социальное отличается в своем внутреннейшем существе от естественного образования. Составные его части сами суть лица, и вследствие этого внутренние жизненные отношения, которые в индивидуальном лице просто-напросто не входят в юридическую область, в союзном лице способны к юридическому нормированию и возводятся на степень юридических отношений. Союзное лицо имеет устройство, причем юридическими нормами определяются условия приобретения и прекращения качеств члена и органа (Mitgliedschaft und Organschaft), предположения, при которых хотение и действование органов есть хотение и действование союзного лица, взаимные права и обязанности членов и целого, равно как членов между собой[272]. Одним словом, орган юридического лица не имеет себе образца в индивидуальном праве и не может быть пояснен или заменен каким-либо вне социального права возникшим юридическим понятием. Он имеет специфическое юридическое содержание и равен только себе самому[273]. У романистов, говорит Гирке, представляющих союзную личность искусственным субъектом и следовательно, чем-то чуждым для связанных в союз лиц, понятие органа исчезло в понятии представителя. Орган у них заступает или представляет юридическое лицо точно так же, как один индивид заступает другого, причем все-таки только отчасти возможно приложение принципов мандата, в конце же концов оказывается необходимым прибегать к законному уполномочению, ибо юридическое лицо даже и к даче-то мандата нуждалось бы в представительстве, так что получается основанная непосредственно на законе власть представительства в роде опеки[274]. Можно, пожалуй, говорить и о представительстве специфически различно от всякого мыслимого между индивидами представительства, чем, однако, не отрицается, что юридическому лицу, поскольку оно приравнивается к индивиду, доступны и все формы представительства индивидуального права.
Корпоративное хотение и действование является обнаружением жизни личности, имманентной союзу, - личности, которая в юридической сфере обнаруживает себя действующей постольку, поскольку выражает ее призванный правом внешний орган - и в том объеме, в котором состоялось это выражение, хочет и действует через свой орган само союзное лицо. О представительстве одного лица другим, извне поставленным на служение ему, о перенесенном лишь quoad eftectum хотении и действовании за других, о представительстве целого противопоставленным ему равнородным целым, здесь не может быть и речи. Напротив, общественное целое обладает в каждом органе частицей самого себя, хотящая и действующая личность вполне покрывается фунгирующим при этом органом; союз как целое представляется частью, насколько именно этой частью осуществляется единая жизнь целого. Поэтому объем юридически возможного представительства союзного лица его органами должен совпадать с объемом отрытой такому лицу вообще сферы юридического обнаружения жизни. По сравнению с индивидуальным представительством полномочия органа превышают меру всякого представительства. Юридическое лицо может посредством своих органов постановлять и приводить в исполнение такие решения, при которых безусловно требуется собственная деятельность субъекта, и вменение актов чужой воли немыслимо. Так, оно может распорядиться насчет собственного своего существования, может сделаться виновным в недозволенных действиях, способно к добросовестности и недобросовестности, может впасть в ошибку и допускается к присяге[275].
Союзное лицо может быть в свою очередь членом высшего союзного лица, и во всяком случае всякое несуверенное союзное лицо есть часть государства. От членных отношений, в которых состоят индивиды, членные отношения союзов отличаются тем, что здесь возможно вчленение не только внешней, но и внутренней жизни в высшую общественную жизнь юридического порядка. Поэтому в разнообразнейших формах может быть регулируемо и ограничиваемо влияние государства на внутренние жизненные процессы всякого другого союзного лица, а равным образом влияние всякого более обширного союза на внутренние жизненные процессы содержащихся в нем союзных лиц[276]. Из этого именно положения союзных лиц как членов в государственном организме, а не из опеки по образцу индивидуального права, должно быть объясняемо влияние государства на корпоративную жизнь. Теория опеки стоит и падает вместе с воззрением на юридическое лицо как на искусственный субъект, не способный к воле, подобный детям и безумным. Если бы серьезно смотреть на государство как на опекуна, то следовало бы ожидать, что государство, как и подобает опекуну, будет вторгаться, в положительном или отрицательном направлении, в жизнь корпораций и проверять целесообразность процессов корпоративной жизни с точки зрения интересов самих корпораций. А на самом деле мы видим не то: государство преследует тут свой собственный интерес - даже полицейское государство, спускавшееся на точку зрения опеки, на самом деле не смотрело на корпорацию как на неспособного к воле опекаемого, а напротив, смотрело на нее, как на существо, настолько способное к самостоятельному хотению и действованию, что против его эгоизма находило нужным защищать интересы общего блага; поэтому и проверка целесообразности корпоративных действий обсуживалась на самом деле с точки зрения salutis publicae, а не с точки зрения интересов опекаемой корпорации[277].
Между союзными лицами Гирке различает три вида: государство, корпорации и институты (Anstalten с примыкающими к ним Stiftungen). Государство стоит во главе всех союзных лиц, решительно отличаясь от них признаком суверенитета. Личность государства как союзного лица развивается в трояком направлении. Оно выступает: 1) как личность международного права в отношении к другим государствам, 2) как личность государственного права в отношении ко всем индивидам и союзным лицам, принадлежащим к нему, и 3) как частноправовое лицо наряду с остальными субъектами частного права[278]. Под корпорациями Гирке, поддерживая взгляды прежних германистов, но вместе с тем стараясь придать этим взглядам большую точность и определенность, понимает не римскую universitas, а корпорацию германского права и в ущерб ясности доходит почти до поэтического пафоса в своих рассуждениях о плодотворной силе этого порождения германского духа. Впрочем, в своем Privatrecht Гирке уже, по-видимому, не настаивает на прямом противоположении римской universitatis и германской Genossenschaft, как делал это в предшествующих своих ученых работах, довольствуясь подведением (spröde römische Begriffe) под живое и богатое германское понятие, хотя все-таки не соглашаясь даже и с теми из германистов, которые склонны, напротив, германское понятие подводить под римское[279].
Отношение между римской universitas и корпорацией германского права Гирке определяет таким образом, что, совпадая между собой во (т. е. что та и другая есть союз, который как целое есть лицо, отличное от суммы членов), по они не тождественны. Римская universitas по отношению к составляющим ее singuli выступает как . Между фингированным лицом и естественными лицами, которые , не существует никакой лично-правовой связи, а лишь возможность таких же правоотношений, какие бывают между не соединенными в союз индивидами. Все отношение общности исчерпывается тут юридическим единством олицетворенной universitas, между тем как все право множественности singulorum лежит вне союза, так что universitas есть резкая и решительная противоположность всякому общению, которое основывается на принципах римской communio и римской societas, т. е. в котором нет никакого юридического единства, а все общее различается на обособленные индивидуальные сферы.
Германская корпорация как реальное собирательное лицо есть общение, носители которого суть связанные между собой индивиды и которое принадлежит им. Между собирательным лицом и индивидуальными лицами, которые взаимно влияют друг на друга, получая и давая, завязывается здесь лично-правовой союз, подобного которому не бывает вне корпорации. Тут отношение общности не необходимо исчерпывается юридическим единством целого, а напротив, может проявляться и в соединенном праве множественности членов. Благодаря перевешивающему развитию права множественности насчет юридического единства, германская корпорация может сильно сблизиться с товариществом. А так как, с другой стороны, германские товарищества, благодаря германскому же принципу соединенной руки (zur gesammten Hand)[280] способны к развитию юридического единства насчет обособленных индивидуальных сфер, то зиявшая в римском праве пропасть между universitas и communio наполняется в германском праве множеством промежуточных формаций, подводить которые под римские понятия значило бы превращать эти последние в нечто совершенно противоположное им, и при этом все-таки без надежды справиться со всеми явлениями германской юридической жизни. Таким образом, говорит Гирке, чтобы избежать противоречий и половинчатостей (Halbheiten), нужно в теории о Genossenschaft исходить из германских понятий и вместо римской противоположности положить в основу конструкции германскую противоположность между корпоративным и товарищеским соединением. Обе формации должны быть принципиально различаемы, ибо в первой имеется признанное правом самостоятельное союзное лицо, а в последней его не имеется. Но, с одной стороны, в понятие корпорации нужно внести возможность дополнения юридического единства союзного лица множественным обособленным правом членов, с другой - в понятие товарищества ввести возможность связанности множества лиц в личное единство. Если действующие тут германские юридические идеи называть, с одной стороны, genossenschaftliches Prin-cip, а с другой - Princip der gesammten Hand, то можно сказать, что германская корпорация способна к более или менее выдержанной в германском духе структуре (genossenschaftliche Structur), а германское товарищество - к более или менее развитому единству совокупной руки. Отсюда объясняет Гирке чрезвычайную растяжимость германских понятий сравнительно со скудными римскими понятиями; отсюда близкое соприкосновение в жизни между низшими членами в ряду корпораций и высшими членами в ряду товариществ; отсюда же и неустранимое никаким юридическим велением внутреннее сродство между формациями, лежащими по эту и по ту сторону принципиальных границ[281].
 

 

Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -3

Просмотров: 1 647
Отсюда объясняется и характер правомочий администраторов заведения: это не правомочия гражданского характера, а полномочия общественные, и государство поддерживает в силе статьи устава или статута не в интересах чужой воли, а в интересах общества и следовательно в своих собственных интересах. Учредитель удовлетворил общественной потребности и исполнил то, что должно было бы иначе сделать общество, или даже само государство на свои собственные средства, и институт, возникший благодаря доброму начинанию частного лица, тем не менее получает характер общественный.
К этому дόлжно добавить, что если и в теории, и в законодательстве обнаружилось течение, благоприятное свободному образованию частных союзов, как скоро они удовлетворяют требованиям общих (нормальных) уставов, без специальной концессии в каждом отдельном случае, то в отношении к институтам, напротив, никогда не замечалось подобного течения. Те же самые теоретики, которые видят в волеизъявлении частного лица, жертвующего свое имущество на определенную общественную цель, не частноправовую сделку, а креацию в смысле общественного права, настаивают на специальном одобрении государством каждого института. [366]. Заметим еще, что в новом германском уложении для возникновения института требуются: 1) институтная сделка (Siftungsgeschäft), т. е. волеизъявление учредителя о том, что он учреждает институт, - сделка может быть inter vivos и mortis causa, и 2) одобрение со стороны государства, в территории которого институт должен иметь свое местожительство, откуда комментаторами выводится, что Stiftung возникает в силу государственного одобрения, так что, следовательно посвящение имущества определенной цели не есть акт, которым лицо создается (Creationsakt), а есть предоставление имущества уже существующему лицу[367].
Итак, администраторы института, явившегося на свет благодаря пожертвованию частного лица, действуют в управлении целями этого института уже не как уполномоченные частного лица, а как должностные лица. Но если на коллегию администраторов может быть возложено полномочие общественного характера, то нет теоретических препятствий и к тому, чтобы такое полномочие было возложено на единичное лицо, а не на коллегиальное учреждение. Предпочтение одного органа другому есть единственно дело целесообразности, как показывают это, например, наши русские женские общины духовного ведомства[368]. В особенности это дóлжно сказать о полномочиях публичного характера в государстве и в церкви. Что бы ни говорили теоретики[369], в области церковного права, признаваемого и государством в качестве публичного, некоторым единоличным должностям, напр., должности епископской (а по западному каноническому праву и церковно-приходской должности, и даже должностям отдельных каноников в капитуле) усвояется качество юридических субъектов. Было бы, конечно, напрасным трудом конструировать это юридическое лицо с точки зрения корпоративной, рассуждая таким образом, что юридическим лицом является здесь мыслимое единство всех последовательных преемников в должности[370], потому что это мыслимое единство никогда не может составить общего собрания для осуществления корпоративных прав. Должность является как полномочие от церковного правительства осуществлять известные церковно-правительственные функции в известных территориальных границах, и облечение этой должности правами юридического субъекта гражданского права означает, что существование этой должности обеспечивается на вечные времена связанным с этой должностью имуществом, которое и принадлежит должности как локализованной ветви церковного правительства. Что этот род юридических лиц возник в церкви, а не в государстве, это объясняется свойством духовных должностей, выводимых из божественного учреждения и следовательно не допускающих упразднения их или замены их другими должностями под другими названиями, что возможно по отношению к государственным должностям.
Однако, что касается главы государства, то уже римское право, как мы увидим ниже, различало имущество, принадлежащее принцепсу как таковому и переходившее от каждого императора к его преемнику, в отличие от остального имущества, которым император мог распорядиться по своему усмотрению, напр., в пользу других членов своей фамилии. В этом, несомненно, сказалась мысль об императорском престоле как постоянном юридическом учреждении, которое в лице своего носителя для области гражданского права имеет качество юридического субъекта[371]. О единоличных должностях, насколько они признаются положительным правом за юридические лица, точно так же, как об административных коллегиях институтов, нельзя сказать, чтобы они были представителями какого-то фиктивного, в действительности не существующего, лица[372]. Они суть общественные или даже публичные органы, с которыми и связывается олицетворение, делающее их цивильным центром имущественных отношений. Притом же некоторую теоретическую трудность для цивилиста может представлять лишь католическое jus canonicum, которое, как развившееся в эпоху господства фикции в юридической науке, олицетворило имущественные массы, связанные с разными должностями, кроме епископской. Напротив, напр., с точки зрения нашего церковного и гражданского права, не знающих никаких подобных олицетворений, кроме архиерейского дома, очень нетрудно прийти к мысли об общественной организации, так как архиерей стоит во главе объединенной совокупности лиц и учреждений, действующих в качестве его органов[373].
Между корпорациями и институтами в действительности существуют различные точки соприкосновения. Корпорацию принято определять как такое юридическое лицо, которое имеет своим субстратом союз физических лиц и за волю которого принимается соединенная воля всех членов корпорации. А напротив, институт определяется обыкновенно как такое юридическое лицо, субстратом для которого служит имущество, и за волю которого принимается воля учредителя, выраженная в учредительном акте. Насколько последнее неточно, было указано выше; но если бы даже учреждение возникало и в самом деле по воле только учредителя, а не по воле государства, то и в таком случае было бы неправильно говорить, что в гражданских сделках по купле-продаже, найму, поставке и т. п., которые собственно и имелись в виду гражданским правом при выработке понятия юридического лица, действует воля учредителя. Покупает и продает, нанимает и сдает внаем, конечно, не учредитель, а администрация, точно так же, как от администрации зависит прием бедных или больных в богадельни или в больницы и т. п. Но немного вернее и первое.
Скажем прежде всего о государстве. Древнее римское государство до императорского периода отождествлялось с populus romanus, который в своей организации был действительно корпорацией: в этой корпорации решающее значение имела воля народа, т. е. граждан в организованных комициях; магистраты же, сосредоточивавшие в своих руках отдельные ветви управления, производили свою власть из воли народа, причем все отношения корпорации регулировались публичным правом, и не делалось различия между государством как верховной властью и государством как собственником, кредитором и должником. Императорская власть заменила и комиции, и высших республиканских магистратов. Государство осталось то же самое, хотя организация его изменилась. Теоретически и власть императора производилась из полномочия народа: , - так говорится еще в институциях императора Юстиниана[374]. Практически же воля народа, раз проявившаяся в перенесении на императора высших республиканских магистратур, должна была потом потерять всякое значение, так что сенат, некоторое время заменявший комиции и разделявший власть императора, утратил это положение без всякого нового акта народной воли. Уже языческий император, причислявшийся к богам, стал в действительности источником всяких правительственных полномочий в государстве. К этому присоединились христианские воззрения. Апостолы учили, что власть происходит от Бога, и даже в языческом императоре видели орган божественного мироправления. На этой почве развилось церковное воззрение на царя как на помазанника Божия. Для корпоративной идеи не осталось никакого места: не соединенная воля народа, а власть свыше управляет через своих уполномоченных всеми делами государства, не исключая и имущественных его отношений, обособление которых от публичного права знаменательным образом совпадает с началом императорского периода. Но этого мало.
Даже и в новейших республиканских государствах, где палаты и президент производят свои полномочия из воли народа и где истинной верховной властью считается суверенный народ, было бы напрасно отыскивать корпоративную идею в ее чистом виде. Populus romanus, пока он не выходил из пределов города Рима, мог образовать корпорацию. Напротив, с распространением права гражданства на обширные массы населения других территорий, уже римское государство, даже если бы оно не испытало переворота и осталось республиканским, потеряло бы корпоративный характер, так как громадная масса граждан на пространстве целого государства оказалась бы в положении не членов корпорации, а дестинатаров правительственных учреждений. И в современных республиканских государствах избиратели, осуществляющие свое публичное правомочие при выборе депутатов в палаты, составляют всегда меньшинство граждан; кроме того, и сами избиратели, осуществив раз в течение известного периода времени свое правомочие, становятся в то же положение дестинатаров правительственных учреждений. Выше было упомянуто[375], какие контроверсы существуют между учеными относительно государственного имущества: одни говорят, что имущество принадлежит государству как корпорации, другие полагают, что государство ad hoc, т. е. для имущественных его отношений, превращается в институт, называемый фиском, казной, третьи учат, что само имущество государственное олицетворяется, так что под фиском нужно понимать олицетворенное государственное имущество. Но едва ли не проще всего было бы имущество считать имуществом, принадлежащим государству, т. е. государственной власти, которая управляет им через своих уполномоченных, причем для этих уполномоченных должностных лиц из их должностного полномочия вытекают права на ведение имущественных дел государства и на заключение гражданских сделок, а также обязанность блюсти интересы государства. В случае нарушения этих интересов государство, конечно, не оказалось бы фикцией и поступило бы с нарушителем должностных обязанностей по силе законов. Это имущество, принадлежащее государственной власти и служащее для удовлетворения государственным потребностям, нужно отличать от имущества, связанного с престолом и переходящего к каждому новому преемнику на троне, и, наконец, от этого последнего - личное имущество царствующего государя, которым он может распоряжаться по своему усмотрению.
 

 

Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -2

Просмотров: 886
Вторая группа фактов, изобличающих несостоятельность , характеризуется тем, что по смыслу догмата лицом, юридическим субъектом должен бы быть всякий человеческий союз, порождающий единую волю, отличную от воли отдельных членов и обязывающую этих последних. Между тем, не говоря о таких общениях публичного и частного права, в которых волевая организация публичным порядком вообще не признана и следовательно возможности перевесить мнение не соглашающегося члена большинством нет (множественность туторов и кураторов, призываемых к нераздельному управлению, коллегиальность римской магистратуры, активный корреалитет, церковный сопатронат и т. д.), - не говоря далее о таких формах общения, где множество воль должно соединиться, с тем чтобы мог состояться акт с юридическим значением, а между тем волевой организации нет и для каждого собирательного решения требуется единогласие (сособственность, сонаследство, communio incidens, товарищество), - римское право представляет случаи, когда и вне universitatis признавалась обязательная сила большинства (при moratorium'е, при управлении конкурсной массой и при выборе куратора), а в германском праве оказывается и еще более таких форм общности zur gesammten Hand, в которых, несмотря на признанное юридическим порядком соединение воль, продолжает существовать множественность субъектов, и которым юридическая личность не приписывается, что, однако, было бы единственно правильным выводом из догмата воли. Затем допускается выступление многих под собирательным именем (клубы, комитеты, ферейны), которым в практике, особенно административной, предоставляются права стороны, хотя бы они и не были юридическими лицами. Есть далее и такие союзы, особенность которых состоит в том, что члены их в корпоративной или в институтной организации осуществляют чужие права, каковы в особенности государственные учреждения и должности. Нельзя судебное учреждение считать субъектом права судить и наказывать, податного чиновника - субъектом права взимать подати или воинское присутствие - субъектом права набирать рекрутов, а между тем догмат воли заставляет нас сами эти должности и учреждения считать юридическими субъектами, в подрыв единству воли целого государственного общения как субъекта[322].
Доказав обеими группами фактов несостоятельность догмата воли, Бернатцик принципиальным признаком права и юридического субъекта ставит целевой момент, но не в формулировании Иеринга и Беккера, не доводя его до абсурдного преувеличения совершенным изгнанием другого момента - волевого - из понятия права и юридического субъекта, так как именно благодаря игнорированию этого последнего момента понятия права и субъекта теряют свое самостоятельное значение, право и интерес отождествляются, и в звание субъектов права возводятся все возможные или действительные интерессенты[323]. Оба момента - волевой и целевой - существенны для понятия юридического субъекта, и оба они условливаются взаимно, ибо без воли не может быть достигнута цель, а без цели невозможно определить направление воли. Поэтому юридический субъект есть носитель всякой человеческой цели, которую господствующий юридический порядок признает самоцелью через предоставление юридической силы той воле, которая требуется для достижения цели[324]. Пока субъект, ставящий для себя признанную юридическим порядком цель, тождествен с тем субъектом, которому предоставлено право избирать, по его усмотрению, средства к ее достижению, сам вопрос о понятии юридического субъекта едва ли бы мог возникнуть. Иное дело, когда носитель воли и носитель цели не совпадают. Вся трудность, которая возникает здесь и на которую потрачено немало остроумия, разрешается, по мнению Бернатцика, с точки зрения его конструкции, очень просто: целевой и волевой субъекты не необходимо должны совпадать; воля, осуществляющая цели данного субъекта, не необходимо должна быть его волей, а может принадлежать и другому субъекту, так что субъект этой воли осуществляет чужое право, в противоположность чему сам юридический субъект осуществляет свое право как собственное. В таких случаях говорят о действовании во имя другого. Подобное распадение волевого и целевого момента наблюдается при представительстве, как добровольном, так и законном; при последнем, предполагающем наличность публичного интереса, представитель есть вместе орган призвавшего его общения (опекун, попечитель, регент и т. п.).
Второй и более сложный феномен наблюдается в т. н. юридическом лице: и здесь, как при представительстве, реализуемая волей цель чужда волевому субъекту. С внешней стороны оба юридических института сближаются благодаря тому, что возможно представительство и таких интересов, субъекта которых в данный момент нельзя указать, потому ли, что его еще нет, хотя появление его вероятно, или потому, что его уже нет, хотя смерть его не может быть доказана, потому ли, что представляется сомнительным, кто именно есть управомоченный субъект. Но в подобных случаях не новый центр интересов создается, а только принимаются известные провизорные меры, более или менее похожие на ту юридическую защиту, которой обставлено физическое лицо, с тем, чтобы при вступлении его в сферу его интересов или при восстановлении его в этой сфере поставить его так, как будто он от начала блюл или никогда не переставал блюсти свои интересы. С физическим лицом юридическое имеет общий всякому в юридическом смысле лицу признак: признанную юридическим порядком в качестве самоцели цель человеческой воли и волю, способную и предназначенную к достижению этой цели. Тот признак, который различает их, для понятия лица несуществен: он заключается лишь в том, что целевой субъект не есть отдельный человек; что же касается качества воли, достигающей цели, между физическим и юридическим лицом нет никакой разницы. Если во множестве одновременно или последовательно действующих людей преследование общей цели признается за обязательную норму, то тем самым делается возможным такое отрешение индивида или индивидов, ставящих эту цель, от всех остальных целей, что такая цель начинает, так сказать, свою собственную жизнь, ибо она нашла волю, которая будет постоянно осуществлять ее. Цель эта осуществляется теперь уже не ради цели участников, а может даже оставаться чуждой, враждебной им, в каковом случае индивидуальные цели должны быть приносимы в жертву этой самоцели. Таковые, вечно повторяющиеся, конфликты между индивидуальными и коллективными интересами делают невозможным непрерывное осуществление собирательной цели, если нет воли, которая бы подчиняла сопротивляющиеся индивидуальные интересы собирательной цели - следовательно, требуется волевая организация. Подобный человеческий союз, преследующий собирательные цели при помощи волевой организации, есть общение (Gemeinwesen). Общения могут образоваться и без государства, вне государства, над государством, и само государство есть одно из таких общений, отличающееся от всех других своей властью. Это есть центр факторов власти, благодаря чему оно господствует над всеми остальными общениями, в нем находящимися, контролирует образование собирательных целей помимо государства и, где нужно, влияет на такое образование, причем, однако, само образование общей цели и волевая организация для ее осуществления происходят независимо от государства. Всякое общение имеет свой собственный юридический порядок, от которого юридический порядок государства отличается лишь своей высшей властью, но юридическим лицом общение становится только благодаря тому, что государство признает поставленную множеством людей для себя цель, обещая и предоставляя юридическую силу той воле, которая предназначается для ее осуществления. А что само государство есть юридическое лицо, это вытекает из самого понятия правоспособности: государственный юридический порядок, - источник всякой правоспособности, - должен поставить себя как субъект всякого права, следовательно как юридическое лицо, - ведь и государство есть общение, следовательно должно осуществлять общую цель, стоящую выше интересов всех отдельных его членов[325].
Признаки общей цели и общей воли одинаковы во всех общениях; различие же между ними вносится признаком, не существенным для их понятия: способом установления общей цели и способом образования воли для ее осуществления. Могут быть различаемы два типа или две основные формы. Как отдельный человек или сам избирает свои цели, или цель ставится ему волей, которую он признает господствующей над собой, так и для множества людей собирательная цель вместе с осуществляющей ее волей или устанавливается общим соглашением участников, или дается волей высшей и господствующей. В первом случае имеем тип корпорации, во втором - заведения и фонды (Anstalten und Stiftungen). Между последними двумя различие состоит в следующем: Anstalten суть публичные установления, общая цель и воля которых октроируются государством, но так что цель их не совпадает с целью государства, а ставится как самоцель, причем государство признает за такими установлениями самостоятельную волю, которая должна достигать ее. Разные правительственные коллегии, должности, присутственные места потому и не могут считаться нами за самостоятельные институты, что им недостает самостоятельной цели, так как задачи их совпадают с государственными целями. Stiftungen отличаются от Anstalten тем, что здесь воля частного учредителя и воля одобряющего государства должны соединиться, чтобы снабдить данную юридическую формацию необходимыми юридическими последствиями, вместе с чем возникает и ее юридическая личность. К сказанному Бернатцик добавляет, что только человеческие цели могут составить субстрат личности, по действующим в настоящее время воззрениям: императивы юридического порядка могут клониться только к человеческим пользам, - это условливается нашей природой и внедренным в нее эгоизмом, который не позволяет считать за самоцели такие вещи, которые, по нашим понятиям, должны служить нашим целям. Если же попечение о вещи или о животном служит человеческим интересам, то они могут сделаться субстратом института, как скоро государство находит в осуществлении этих человеческих интересов публичный интерес, но тогда лицом будет не вещь и не животное, а учредительная и государством одобренная цель.
Что касается правоспособности Божества, то Бернатцик, допуская, что взгляд на богов как на юридических лиц не противоречит языческому антропоморфизму, в применении к христианству считает подобный взгляд, согласно с Гюблером и Шульте, наивным богохульством: ведь если Бог или Христос суть собственники - носители эгоистических имущественных интересов, то наряду с ними существуют и другие, равно управомоченные субъекты, а над всеми субъектами должна стоять высшая власть, способная и призванная приводить в согласование разные интересы, чтобы сделать возможным общежитие! Ангелы же и святые имеют бестелесное существование и не могут иметь никаких целей, похожих на человеческие цели[326].
Принадлежит ли признанная юридическим порядком воля самому субъекту защищаемого интереса, или не принадлежит, для понятия субъективного права несущественно. Этой волей может быть и воля другого субъекта, как скоро юридическими императивами обеспечивается проявление ее в интересе целевого субъекта. Право есть не Wollendürfen, а человеческий интерес, осуществление которого обеспечивается через Wоllendürfen, - другими словами, право есть человеческая цель, для осуществления которой юридический порядок признает возможность волевого господства, связывая с волей юридические последствия, все равно, кому бы эта воля ни принадлежала. Поэтому, если защищающая интерес воля есть воля самого государства, то отличного от него юридического субъекта нет. Этим права отличаются от юридически защищаемых интересов, как таких, защита которых не вверяется самостоятельной воле, отличной от государственной воли. В сказанном можно, следовательно, усматривать критерий юридической личности публичного установления, в особенности разных фондов, которыми так богато современное публичное хозяйство. Не всяким посвящением имущественного комплекса или капитала определенной цели создается юридическое лицо: пока данная цель рассматривается как совпадающая с целью данного союза, мы имеем пред собою точно такое же отношение, как если бы индивид часть своего имущества посвящал той или другой цели. Подобно тому, как индивид таким целеназначением не создает никакого института, оставаясь собственником имущества, так и там общение остается собственником фондов, - и только тогда, когда цель ответвляется, в качестве самостоятельной по отношению к цели общения, и когда призывается особый носитель для ее осуществления, мы имеем пред собою юридическое лицо. Впрочем, при институтных формациях этого рода возможны многоразличные переходы к правительственным установлениям или к присутственным местам, смотря по степени влияния государственной воли на обособленную институтную волю, и институт в самом деле становится правительственным установлением, как скоро управление им ведется постоянно государственными должностными лицами[327].
Из того, что сказано о волевом моменте, выясняется, каким образом множественность целей юридического лица может примиряться с его единством. Несомненно, что если бы делать ударение исключительно на целевом моменте, мы пришли бы к допущению стольких юридических лиц, сколько целей поставлено. Для индивида, как и для союзной личности, могут быть поставлены многие цели без возникновения отсюда многих личностей, если эти цели связаны между собою единою реализующею волею, - в таком случае единая воля и есть объединяющая связь для множества целей[328].
Ввиду того, что в установленном выше понятии приняты в соображение все принципиальные элементы, которые считаются существенными на взгляд приверженцев т. н. органического учения о государстве, поскольку не запутываются в поэтических мечтаниях и в мистических образах, Бернатцик находит, что, пожалуй, общение можно называть и организмом, а процесс реализации общей цели - жизнью союзного организма, по аналогии с жизнью физического организма, состоящею в достижении целей, которые он ставит себе или которые ему ставятся. Но единство цели и достигающей ее воли и есть единственный признак, общий обоим родам организмов, которые существенно различаются между собою тем, что в физическом организме единство воли дается природой, а в союзном организме оно должно быть порождаемо из множества воль, - различаются, следовательно, тем моментом, который мы обыкновенно называем волевой организацией в т. см. Таким образом, в естественном организме существует психическое единство, а в союзном организме - психическое множество отдельных воль, которое становится единством лишь через medium добровольного или вынужденного признания господствующей воли, следовательно, путем множества волевых операций. Но как ни глубоко это различие, оно не дает права исключать последний род из понятия организмов, ибо различие уравновешивается сходством тех частей физического организма, которые мы называем членами, с носителями воли в союзном организме. Сходство в том, что через посредство тех и других организм вступает в соприкосновение с внешним миром. Но члены физического организма только по-видимому действуют, так как действие их условливается единым психическим процессом, в союзном же организме носители господствующей воли действуют самостоятельно, и действия их отличаются от индивидуальных действий тех же людей только целями, которым они служат: носители господствующей воли, как скоро действуют в качестве ее органов, преследуют не свои индивидуальные, а общие интересы. Следовательно органы нужно приписывать и физическому, и союзному организму, только самостоятельность органов первого есть не более, как кажущаяся видимость, в союзном же организме она есть реальная действительность. Это не мешает обоим организмам быть опять сходными в том, что не всякая составная часть организма есть орган. Как в физическом организме основные элементы (молекулы, клеточки, ткани), различаются от органов, как таких частей, которые выступают во внешнем мире, действуя, наблюдая, соображая, так и в союзном организме роль некоторых частей состоит в том только, что они жертвы приносят, способствуя собирательному интересу, но не принимая участия в волеобразовании[329].
Если, как мы видели выше, одно и то же лицо может осуществлять разные цели, то и наоборот, один и тот же интерес, признанный юридическим порядком в качестве , может иметь нескольких субъектов. Юридический объект может различным образом служить целям многих субъектов. Во-первых, сюда относятся случаи общения с чисто эгоистическим характером, где каждый преследует свои цели, и, как бы интенсивно ни был образован волевой союз, соединения целей нет (jura in re aliena, condominium, societas, разные формы общения германского права)[330]. Возможен далее такой способ соединения, что путем удовлетворения права одного удовлетворяется вполне или отчасти и право другого: подобная форма общения требует особого распределения диспозиционного правомочия между участниками, так что один при осуществлении своего права вполне или почти вполне свободен, тогда как другой в своем диспозиционном правомочии вполне или отчасти ограничен. Такое распределение власти (Machtvertheilung) имеет сходство с отношением представительства, потому что и при представительстве право субъекта осуществляет другой, но разница в том, что кажущийся представитель сам есть субъект этого права, и следовательно право тут осуществляется как собственное, но в то же время осуществляется и право другого. Рассматриваемый тип общения возможен только там, где эгоистический интерес одного в силу более глубокого мотива связан с интересом другого (напр., собственное право известных лиц из фамильного круга на законное представительство нуждающихся в помощи членов фамилии, право отца на управление и узуфрукт в имуществе детей, право известных родственников на опеку, право мужа на управление имуществом жены, в особенности же разные формации германского права, как собственность, делимая между сюзереном и вассалом, помещиком и крестьянином). Все это понадобилось Бернатцику затем, чтобы сказать, что последний тип воспроизводится и в таких случаях, когда на месте индивида оказывается союз, так что получается, напр., собственность, делимая между высшим церковным союзом и отдельными церковными институтами, между телами самоуправления и государством, между монархом и государством, между отдельным государством и союзным государством (Bundеsstaat)[331]. А это последнее нужно было сказать для того, чтобы удовлетворительно, как он надеется, разъяснить темный для других вопрос о разделе прав или власти между государством и конституционным монархом, а также между государством и органами, или, как выражается Бернатцик, телами самоуправления (Selbstverwaltungskörper). Но господствующему воззрению на право как на господство воли нельзя в одно и то же время осуществлять право и в качестве органа, и в силу собственного права[332], между тем как, по мнению Бернатцика, наука тут имеет дело с делимым правом: монарх или тело самоуправления, осуществляя государственные права, осуществляют в то же время и свои собственные права, так как имеют право на свое положение, т. е. на образование государственной воли, или на содействие ее образованию. Напр., права общин, уездов, провинций, учебных, церковных и других установлений и обществ суть их собственные права, признанные законом за таковые, так как ими обеспечивается возможность собственного, хотя и ограниченного, распоряжения в преследовании целей; перед государственным правительством они выступают в отношении их компетенции как сторона[333]. В то же время тела самоуправления суть органы государства, через которые выражается воля государства и достигаются государственные цели. Отсюда своеобразный раздел волевой власти между государством и телами caмoyпpaвлeния, в силу чего правительственные органы имеют право наблюдения и контроля, аннулляции законопротивных актов, более или менее интенсивного влияния на определение и увольнение должностных лиц, принуждения их к исполнению должностных обязанностей.
С тех пор, как средневековую раздельную собственность изгнали в угоду римским понятиям, говорит Бернатцик, не достает общепонятного и вместе приличного слова для обозначения таких прав в имуществе, которые принадлежат двум субъектам, о чем тем более следует сожалеть, что означенная форма общения представляет собою тип, выxoдящий далеко за пределы применения понятия собственности и распространяющийся на всевозможные права, не исключая и области международного права[334]. Окончательный вывод, к которому приходит Бернатцик, состоит в том, что т. н. общения или института суть их воленосители, но не субъекты тех прав, которые осуществляются их волею, и что поэтому государственные должности и присутственные места не могут рассматриваться как юpидичecкие лица, за исключением таких воленосителей, которые имеют собственные права на свою компетенцию и в то же время суть органы, следовательно осуществляют и собственные, и в то же время чужие права. Помимо же этих случаев остается правилом, что не суть правоносители, а только воленосители, напр., не такой-то суд имеет право судить и наказывать, а государство. Если же бы называть юридическим субъектом и того, кто осуществляет право от чужого имени, то понятия и затерялись бы или сделались бы негодными для научного употребления: куратор, опекун, законные представители, органы общения осуществляли бы собственные права, осуществляя чужие, т. е. понятие юридического субъекта исчезло бы в понятии волевого субъекта, между тем как нам не придет и в голову сомневаться, напр., в том, что опекаемый остается субъектом права собственности, хотя правомочие распоряжаться вещью принадлежит опекуну, и таким образом диспозиция может принадлежать и другому лицу, кроме субъекта данного права. Бернатцик уверен, что если защищаемому им воззрению будет доставлено господство в юриспруденции, если , - эта, по выражении француза, , отойдет в ряд ниспровергнутых заблуждений, тогда и основные проблемы публичного права представятся в правильном освещении, и воссияет полный день в науке, в области которой теперь бродят привидения[335].
Против фикции и бессубъектного имущества высказались и некоторые цивилисты и романисты в своих учебниках и руководствах. Так, Зродловский, определив сначала существо юридического лица отрицательно (т. е. что оно есть лицо без человеческой индивидуальности), продолжает: [336]. Штоббе говорит, что лица, обыкновенно называемые, в противоположность физическим, идеальными, мистическими или моральными, . [337]. Дернбург oпределяет юридические лица, как имеющие самостоятельную правоспособность организации, принадлежащие человеческим обществам, или, иначе, общественные организации, - о юридических лицах нельзя сказать, чтобы они были чем-то телесным, но нельзя сказать и того, чтобы они были чем-то нереальным, - они суть представления, но это еще не значит, что они - фикция[338].
Еще решительнее примкнул к германистам Регельсбергер в своих . Цель прав, говорит он, есть обеспечение и споспешествование человеческих интересов. Явление, прежде всего представляющееся нашему наблюдению, это - преследование интересов индивидуальными людьми; но это лишь одна из форм, а не единственная форма преследования. Многочисленные человеческие интересы или вообще, или по крайней мере наилучшим образом могут быть достигаемы только путем соединения индивидуальных сил. Чувством недостаточности индивидуальных сил, с одной стороны, сознанием общности цели - с другой, вызываются многочисленные человеческие союзы, которые, подобно сети, растянуты над человеческим обществом и в стороне от которых мог бы остаться лишь какой-нибудь Робинзон на пустынном острове. Между человеческими союзами существует величайшее разнообразие в отношении цели, состава, крепости союза и т. д. Юридический интерес преимущественно представляет одна группа, особенности которой наглядным образом наблюдаются нами в государстве. Государство есть союз лиц для целой совокупности целей, рассчитанный не на определенных, в наличности существующих людей, а на неопределенное число настоящих и будущих членов. Государство есть носитель разнообразнейших интересов, не всегда совпадающих, часто даже сталкивающихся с интересами отдельных членов. Для удовлетворения этих интересов государство становится исходным, центральным и целевым пунктом обширнейшей деятельности. В нем развивается власть, действующая и внутри, и вовне. Кратко сказать, государство представляется нам существом с собственными интересами, с собственной жизнедеятельностью, с собственной волей. - Те же приблизительно признаки, в большей или меньшей мере, находим мы в общинах, в религиозных союзах, в многочисленных ферейнах для целей науки, искусства, общей и эгоистической пользы, развлечения, хозяйства. везде, во всех таких союзах, материальные и духовные индивидуальные силы соединяются для общего действования, так что возникает существо, решительно отличное от суммы отдельных членов. Собственные интересы, собственная жизнедеятельность, собственная воля - все это признаки существа как личности. Такая личность, правда, создается из индивидуальных лиц и работает исключительно их силами; но из постоянного, на твердой организации покоящегося, взаимодействия отдельных воль в видах достижения общей цели возникает новая воля, общая воля, как из многих ручейков образуется река. Такие собирательные личности не суть произведения природы, как люди, а суть общественные образования. Мы не можем видеть их нашими телесными глазами или осязать руками, но это не значит, что они - ничто, призрак, фикция. Многие из таких собирательных личностей доказывают нам иногда свою реальность очень чувствительным образом, как, напр., государство и общины. Не одно только телесное реально (а поэты и философы утверждают даже иногда, что призрак есть то, что мы называем реальным миром, и что истинно реально только невидимое). Для кого телесное и реальное - синонимы, тот должен оспаривать и реальность самого права. Обыкновенно эти социальные формации не положительным правом создаются; положительное право находит их как порождения общежития и облекает их правоспособностью соответственно потребности и своей задаче. Так, наряду с людьми как юридическими субъектами возникают совокупности лиц или корпораций.
Соединение людей в одно собирательное целое возвышает человека из индивидуальной сферы в социальную. Но социальные цели преследуются не в одной только форме корпоративного соединения. На благо большего или меньшего круга индивидуально неопределенных лиц действуют Anstalten с религиозными, просветительными, благотворительными целями, епископские кафедры, капитулы, университеты, больницы, дома призрения бедных, сирот, художественные учреждения, кредитные и проч. Если такие учреждения основываются государством, общиной или другой корпорацией, то они входят в юридическую сферу государства, общины и проч.; самостоятельного юридического субъекта тут нет. Нет его и тогда, когда государству или общине частными лицами предоставляются имущественные средства sub modo с наказом позаботиться об осуществлении определенной цели заведения или капитала. Но Anstalt или Stiftung могут вступить в жизнь и без включения их в сферу какого-либо существующего юридического субъекта, т. е. могут быть поставлены юридически самостоятельно: епископии, другие церковные институты, университеты, многие госпитали, дома для призрения бедных, банки и т. д. Самостоятельные Anstalten и Stiftungen - суть центры многообразной деятельности в юридической области по управлению имуществом, равно как по достижению институтной цели. В пользу этой цели покупают и продают, берут и дают в заем капиталы, определяют и увольняют служащих и т. д. Значит и здесь наблюдаются нами признаки существа, вторгающегося в общежитие, с собственным кругом интересов и с собственной жизнедеятельностью. Давным-давно и сложился взгляд на институты как на юридические субъекты, и не только в народных воззрениях, которые заходят в персонификации даже и дальше, чем юрист мог бы последовать за ними, олицетворяя, напр., торговлю, оборот, общественное мнение, публику, но и в юридической теории и практике.
В противоположность приверженцам фикции и бессубъектного имущества, а также и рассуждениям Бернатцика, Регельсбергер ставит положение: лицо есть субъект воли. В корпорации этот субъект воли есть множество лиц, соединенных в одно целое, организованная совокупность лиц. Но и институт есть также организация человеческих сил для постоянного служения социальной цели. Соединившись, эти силы обнаруживают себя вовне волеизъявлениями и эффектами, для которых индивидуальные воли людей, сидящих за ткацким станком организации, служат лишь элементами. Этот общественно-правовой организм и есть субъект воли и права в самостоятельных институтах. Вывод из всего сказанного тот, что юридические лица наравне с физическими - суть центры жизнедеятельности и виновники волевых актов. Юридические лица суть действительные, реальные юридические субъекты, хотя и не имеющие телесной индивидуальности; основу их образуют общественные организмы, и оживляющие их элементы - суть люди, и поскольку эти люди как члены организма действуют на служение ему, в пользу его целей, они порождают союзную жизнь, отличную от их индивидуальной жизни[339].
Из новейших конструкций юридического лица заслуживают нашего внимания конструкции Бирлинга и Книпа; обе они могут рассматриваться как попытка (по-видимому, запоздалая) отстоять во что бы то ни стало то фикцию, то построение Иеринга в известной модификации.
Бирлинг, как уже замечено было выше[340], решительный противник бессубъектного имущества: по его словам, мыслить имущество, которое никому бы не должно было принадлежать, или права и обязанности, которых никто не должен иметь, столь же невозможно, как невозможно мыслить удовольствие, надежду, счастье, которых никто не должен и не может иметь[341]. Но он столь же решительный защитник фикции. Взгляд его на юридические лица стоит в тесной связи с его воззрениями на объективное и субъективное право.
Как известно, Бирлинг отрицает понятие объективного права как такого, которое существовало бы само по себе, возвышаясь над теми, кто пользуется его благами. Даже и приняв форму писанного права в виде кодекса или свода, оно остается в сущности формою нашего воззрения на право и существует лишь в умах тех, кто пользуется его благами, проявляя свое существование в правоотношениях (Rehtsverhältnisse), т. е. в соответственных юридических притязаниях (Rechtsansprüche) и юридических обязанностях (Rechtspflichten). Поэтому субъектом правоотношений (т. е. и прав, и обязанностей), иначе юридическим субъектом, может быть только тот, кто в состоянии признать норму, т. е. правоотношение как нормальное. Значит тут требуется человек, обладающий разумом, ибо без разума нечего и говорить о признании. Только такой, обладающий разумом и способный признать юридические нормы, член общения и есть действительный юридический субъект. Все остальные возможные юридические субъекты суть уже то наполовину, то целиком фиктивные. Наполовину фиктивны дети, безумные, иностранцы, безвестно отсутствующие. В силу самой природы правоотношений как коррелятивных отношений юридических притязаний и юридических обязанностей мы, напр., будучи обязаны в отношении к воленеспособному, исполняем нашу обязанность, так как для нас практически безразлично, волеспособен субъект притязания или нет. Затем, когда волеспособный субъект, против которого мы имели притязание, умирает, и универсальным преемником его оказывается малолетний, следовательно воленеспособный субъект, мы опять-таки считаем его обязанным, так как наши имущественные притязания не отмечены обыкновенно личным характером и с одинаковым успехом могут быть удовлетворяемы и другими, кроме обязанного. Таким образом, понятие универсального преемства мы применяем и к воленеспособному, возможные же при этом практические сомнения устраняем дальнейшим требованием представительства. А затем мы приходим и к признанию за воленеспособным всяких родов имущественных обязательств, предполагая, что исполнение возможно через других волеспособных лиц, т. е. через представителей. И при всем том остается факт, что воленеспособный никогда не считается юридическим субъектом сам по себе, т. е. как истинный сопризнающий член юридического общения, но всегда лишь в представлении других, главным образом другой противной стороны. Поэтому-то он и правоспособен не сам по себе, т. е. не просто в силу обладания естественными качествами, от которых нормальным образом зависит обладание правами и обязанностями, а всегда более или менее фиктивным образом[342]. Вполнe фиктивны юридические лица, так как тут фикция личности связывается уже не с естественным субстратом, каков ребенок или душевнобольной человек, а с простым понятием. Напрасно, говорит Бирлинг, боятся фикций в науке. Фикция, конечно, не есть самоцель, но как вспомогательное средство мышления, научной работы и доктрины она и полезна, и неизбежна, - неизбежна уже потому, что фикции приняты и в положительном законодательстве, стало быть относятся к положительному материалу, подлежащему научной разработке, а искажение материала никогда не может быть научно. Древнейшим эпохам истории, а также современному праву бесчисленных диких народов фикция несомненно чужда, а поэтому и юридическое лицо можно считать в известной степени историческим понятием; но разве и древнейшее право не оперировало с помощью разных наивных фикций, рассматривая, напр., в качестве юридических субъектов не только людей, но и сверхземные существа, - в языческое время - богов, в христианское время - Христа и святых[343]?
 

 

Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -1

Просмотров: 1 686
Понятие о юридических лицах в средневековой юриспруденции, светской и канонической. Учение Гейзе и Савиньи об юридических лицах. Учение германистов Безелера и Блунчли. Учение о бессубъектных правах: Демелиус, Виндшейд, Кеппен, Бринц, Беккер. Посредствующие взгляды Ранды и Белау. Взгляды романистов Кунце и Барона. Взгляд Лассона. Учение Иеринга, Сальковского, Цительмана, Больце, Леонгарда. Теория Гирке. Взгляды Карловы, Колера и Шлоссмана, Аффольтера, буркгарда, Рюмелина, Дювернуа, Бернатцика, Зродловского, Штоббе, Дернбурга и Регельсбергера. Конструкции Бирлинга и Книпа. Оценка разнообразных взглядов. Точки соприкосновения между корпорациями и институтами. Юридические лица как общественные организации. Взгляды Сермана и Джоджи. О капиталах и несамостоятельных институтах. Вопрос о деликтоспособности юидических лиц. Вопрос о лежачем наследстве как об юридическом лице с точки зрения современного права. В чем состоит прогресс новейшей юриспруденции, сравнительно с римской, по вопросу о существе юридических лиц?
В средние века, как известно, юриспруденция образовала две ветви: светскую и каноническую, представлявшиеся легистами и канонистами. Древнейшие легисты-глоссаторы стояли буквально на почве источников римского права, подводя всякие вообще юридические субъекты, не совпадающие с естественным лицом, под корпоративную схему, и прилагая к ним римские термины "UNIVERSITAS" и "COLLEGIUM". К universitates причислялась также и "ECCLESIA", именно в смысле местного союза, т. е. при тогдашнем церковном устройстве, конечно, не в смысле местного общества верующих, а в смысле клерикальной ассоциации или совокупности духовных лиц, состоящих при церкви. Таким образом составилась следующая дефиниция церкви: "ECCLESIA Deo serviendum ad constitutarum vel constitutorum loco sacro aliquo in mulierum virorum coadunatio collectio dicitur"[193]. Тот факт, что в действительности существовали такие церкви, при которых состояло только одно духовное лицо, а не союз лиц, просто-напросто игнорировался.
Еще менее затрудняли легистов богоугодные заведения, которые с одной стороны можно было причислять к ecclesiae, а с другой стороны можно было подводить под родовое понятие "COLLEGIA" и "COPRORA", так как находящиеся в госпитале или в доме призрения бедные (personae miserabiles) по старинным представлениям составляли коллегию. Мало того, глоссаторы даже и понятие о государстве, как оно выражено было в источниках римского права, применяли буквально к империи своего времени, которую они отождествляли с римской империей императорского времени, упоминание в источниках о сенате и народе применяли буквально к римскому сенату и народу своего времени, королей и других светских властей представляли занимающими место римских магистратов с производной властью и территории их - занимающими место римских провинций и городов. С этой точки зрения всякий народ, всякий город и всякая республика в обширном смысле подводились под римское понятие "UNIVERSITATIS", причем, однако, делалось сильное ударение на то, что каждая universitas имеет своего главу (rector universitatis), которому приписывается совокупность начальственных, как бы выделенных из корпоративной сферы, правомочий[194]. Но если легисты, держась за источники римского права, подводили церкви и церковные институты под римское понятие universitatis несмотря на то, что действительность не совсем соответствовала этому понятию, то канонисты ушли и еще дальше, переделав корпоративное понятие universitatis в чисто институтное, не переставая, однако, держаться за римскую терминологию. С точки зрения канонистов тем менее можно было говорить о корпоративном союзе в собственном смысле как носителе прав, что средним векам вообще неизвестна была идея, что корпорация получает качество юридического субъекта исключительно для имущественных целей, т. е. корпорация во всех проявлениях ее жизни рассматривалась как единый юридический субъект, которому даже принадлежит собственное jus publiсum[195].
Уже в христианской церкви древней римской империи институтная идея, как мы видели выше, восторжествовала над корпоративной, хотя юриспруденция и законодательство не сошли с почвы корпоративных воззрений. И средневековые канонисты пошли в том же направлении, которому благоприятствовали ход развития церковной жизни и весь строй церковный. Если и церковь рассматривается канонистами, говорит Гирке[196], как общение верующих, как coetus universalis или как universitas, то этим означается только ее пассивный круг действия, только базис ее мистического тела; ее живое единство лежит в ее Божественном Главе и земном Его представителе. Основание ее единства и устройства, одушевляющего и оживляющего весь ее организм, есть не соединенная воля членов, а единая воля ее Основателя. Жизнь ее течет с высот единого центрального пункта в низменности состоящих под ее господством областей; божественная воля проводится и распространяется сверху вниз через земного представителя Христа - папу, и если конструируемой таким образом универсальной церкви придавалась юридическая личность, то, разумеется, источником этой личности не могла быть совокупность членов, а единственно Бог и посредственно Его земной представитель. А поэтому и отдельные церкви суть не что иное, как получившие самостоятельность для внешних целей члены универсальной церкви, имеющие одну с ней природу, воспроизводящие в тесных границах ее существо, из универсальной церкви проистекает их жизнь и туда же она возвращается; воплотившаяся в них воля есть индивидуализированная и локализованная форма проявления одной и той же учредительной воли, которая одушевляет и универсальную церковь; поэтому и личность той или другой церкви стоит вне и выше ее носителей, т.е. совокупности клириков.
Канонисты пользовались однако теми же римскими терминами, как и легисты, принимая за синонимы corpus, collegium, societas, communitas, congregatio, collectio и т.п., впрочем, преимущество обыкновенно отдавалось слову "CORPUS", которым всего легче можно прикрыть недостаток корпоративной основы. Поэтому они еще менее, чем легисты, могли смущаться фактическим существованием церквей не коллегиатских, т. е. имеющих при себе не совокупность духовных лиц, а оно духовное лицо, напр., приходского священника. В коллегиатских же церквах они, подобно легистам, могли находить даже и корпоративную основу, по крайней мере в смысле клерикальном, и учили, что епископ, аббат или иной прелат есть глава, а соединенные в духовную ассоциацию клирики или монахи суть члены, все же вместе составляют единое corpus церкви. Однако на это "CORPUS" и смотрели не более и не менее, как на тело только, а не как на самую церковь; с возрастающей резкостью высказывалось, что прелат и коллегия не суть церковно-юридический субъект, а только представляют его. А если так, если личность составляется не телом, а только оживляющим это тело духовным единством, и если это невидимое единство есть не что иное, как олицетворенная местная ветвь универсального божественного учреждения для спасения человечества, то не было уже никаких препятствий олицетворять и отдельные должности с юридически обособленным имуществом (beneficium, mensa episcopalis, praebenda каноников). Так далеко ушли канонисты от римских universitates, все еще держась за римскую терминологию! Не излишне будет добавить, что канонисты первые стали прямо и без обиняков называть universitas как юридический субъект лицом, persona, применив этот термин, конечно, прежде всего к церкви и обосновав его на тех аллегорических изображениях в церковных источниках, где церковь представляется как sponsa, uxor, mater или filia[197].
Чрезвычайно важное значение для средневековой юриспруденции, как канонической, так и светской (легистов-поглоссаторов) имел папа Иннокентий IV, влияние которого на юриспруденцию с половины XIII в. Гирке сравнивает с влиянием Савиньи на юриспруденцию нынешнего столетия. Иннокентий именно был творцом того юридического догмата, который господствовал до последнего времени, что юридическое лицо есть фикция. Поводом к происхождению теории фикции были довольно любопытные вопросы церковного права, напр., может ли universitas подлежать отлучению от церкви, допускаться к присяге, быть восприемницей детей при крещении и, наконец, вопрос, столько же интересовавший цивилистов, как и канонистов: обнимает ли встречающееся в законах и договорах выражение , или , также и юридическое лицо. Иннокентий впервые установил положение, что корпорация как таковая есть бестелесное, мыслимое лишь существо, - это есть не что иное, как юридическое понятие, не совпадающее с понятием связанных лиц, а поэтому и не может подлежать отлучению; как бестелесное существо она не имеет способности воли и не может действовать сама, а только через своих членов. Философский номинализм послужил при этом подспорьем для учения Иннокентия: стали прибегать к аналогии родовых понятий для подкрепления той мысли, что и universitas как universitas, т. е. как родовое понятие, есть не что иное, как абстракция мышления без всякой реальности[198]. Иннокентий же впервые стал проводить теоретические границы между корпорацией и товариществом (societas). Между корпорациями, по аналогии с реальными и персональными сервитутами, он различил collegia realia (каковы civitates, burgi, ecclesiae на территориальной основе) и personalia (каковы collegia peofessionum, negotiationum, officiorum, religionum, scholarium, вообще те соединения, в которых, кроме союза лиц, имеется также и имущественный, но не территориальный субстрат), причем заявил прямо, что деление это он не из источников римского права почерпнул, а сам изобрел[199].
Любопытную, однако, судьбу имела установленная Иннокентием теория фикции в средневековой юриспруденции. Она сделалась общим достоянием канонистов и легистов-поглоссаторов, но и те и другие сделали существенное отступление от нее в отношении к волеспособности и деликтоспособности юридических лиц. Здесь жизнь, как говорит Гирке, оказывалась сильнее, чем теоретическая последовательность: идея уголовной ответственности союзов слишком глубоко коренилась в сознании времени и слишком широко разветвилась в законодательстве и практике, чтобы могла быть искоренена при помощи одной логической дедукции. Большинство канонистов, не оспаривая фиктивной природы universitatis как существа в отношении к деликтоспособности и наказуемости корпораций, поддерживало противоположный воззрению Иннокентия принцип, опираясь на один канон из лжеисидоровского сборника, который говорит, что церковь не должна брать себе другого епископа при жизни своего прежнего епископа, чтобы не впасть в преступление блуда или прелюбодеяния. Глосса замечает к этому канону: "ERGO universitas etiam et delinquere potest ecclesia"[200].
Легисты, с Бартолом во главе, последователем номинализма, вполне усвоили каноническую теорию фикции. "UNIVERSITAS, universitas et ficta persona tanquam - они, рассуждали", или "CONNSIDERATA in ipsa se", есть простое , нечувственное и невидимое, в понятии лишь существующее, и если она называется "CORPUS", то это не "CORPUS verum", а "CORPUS intellectuale imaginatum, repraesentatum, fictum, mysticum",[201]. По мере того как становилась техническим термином для обозначения universitatis, тем более это стали противополагать лицу, как представляемое лишь, воображаемое лицо - persona repraesentata et ficta. Отсюда, по-видимому, следовало бы, что это лицо, как простое понятие, не имеет ни души, ни тела, ни воли, а стало быть не может и деликтов совершать. Но из фикции, как оказалось, можно было сделать и дальнейшее употребление: "UNIVERSITAS vel et - puniri possunt delinqnere habent animam fictione eadem sic turis; fictam personam tamen personam, veram habeant non licet легисты, говорили collegium" [202]. Таким образом, фикция сама себя и наказала: если фикция может придать понятию личность, то та же самая фикция может придать этой личности и душу, так что эта личность может и деликты совершать, и наказанию подлежать.
В последние десятилетия средних веков никто уже не спорил о деликтоспособности корпораций, признавая вслед за Бартолом, что фикция личности сообщает корпорации и деликтоспособность, и отсюда выводилась допустимость accusationis criminalis против нее [203]. Со времени же Бартола получила общее признание юридическая личность лежачего наследства, которая, как различная по существу, противопоставлена всем другим юридическим лицам. Это различие формулировано таким образом: hereditas представляет personam mortui, в силу юридической фикции, а всякая другая корпорация (universitas, collegium, corpus, curia, ecclesia) представляет personam viventem. И замечательно, что при совершенно ясном сознании столь существенного различия между лежачим наследством и остальными юридическими лицами юриспруденция вплоть до нынешнего столетия продолжала подводить всякую юридическую личность под общую категорию корпораций, т. е. понятие юридических лиц научно развивалось только в отношении к universitates personarum. В первый раз [204] установил несколько категорий юридических лиц Гейзе[205], по учению которого юридическое лицо есть все, что в государстве признается за отдельный субъект прав; но всякое такое лицо должно иметь какой-нибудь субстрат, который образует или представляет юридическое лицо. Субстратом же этим могут быть: 1) люди, и именно: а), отдельный человек в данное время, напр., должностное лицо, б) одновременный союз многих (univer-sitas), 2) вещи, и именно а) поземельные участки как субъекты сервитутного права, б) целое имущество лица (фиск[206], наследство), в) какая-нибудь имущественная масса, посвященная общеполезной цели и поставленная под особое управление.
Но чье влияние сделалось решительно господствующим в юриспруденции, по крайней мере первой половины нынешнего столетия, - это влияние Савиньи, учение которого об юридических лицах состоит в следующем. Первоначальное понятие лица или юридического субъекта совпадает с понятием человека; каждый отдельный человек и только отдельный человек правоспособен[207]. Лишь благодаря положительному праву это понятие лица может испытать двоякую модификацию, ограничительную и распространительную: именно, во-первых, многим людям может быть вполне или отчасти отказано в правоспособности, и, во-вторых, правоспособность может быть переносима на нечто такое, что не есть отдельный человек, следовательно искусственным образом может быть создано юридическое лицо. Юридическое лицо - это есть искусственный, фиктивный субъект, допускаемый только для юридических целей, и искусственная способность этого субъекта распространяется только на отношения частного права. Как простая фикция, юридическое лицо не может иметь сознания и воли, и следовательно недееспособно; этот недостаток дееспособности восполняется представительством, как при опеке и попечительстве над малолетними и безумными. Название лица Савиньи предпочитает всяким другим названиям, ранее употреблявшимся, в особенности названию , которое нередко придавалось этому субъекту. Несмотря на то, что всякое вообще юридическое лицо есть нечто искусственное, Савиньи различает между ними такие, которым нужно приписать естественное или необходимое существование (каковы общины), и такие, существование которых есть искусственное и произвольное (институты и вольные союзы). Затем, смотря по тому, имеют ли юридические лица видимое проявление в известной сумме отдельных членов или не имеют такого видимого субстрата, но имеют более идеальное существование, основывающееся на общей, достигаемой ими цели, Савиньи различает корпорации и институты (Stiftungen), хотя допускает возможность перехода одного вида юридических лиц в другой. Наконец последнее различие между юридическими лицами устанавливается тем обстоятельством, имеют ли они более развитое и сложное устройство или более скудное и простое. Одиноко и вне этих противоположностей Савиньи ставит величайшее и важнейшее из всех юридических лиц - фиск, т. е. само государство, мыслимое как субъект частноправовых отношений, однако не в смысле корпорации всех граждан государства. Лежачему наследству Савиньи отказывает в личности, находя, что хотя римляне и прибегали к фикции продолжения личности умершего наследодателя и в этом смысле сравнивали лежачее наследство с юридическими лицами как фиктивными же, но делали это только для того, чтобы сделать возможными для наследственных рабов приобретения в пользу наследства[208].
Учение Савиньи получило в позднейшей науке, в отличие от разных других позднейших построений, название теории олицетворения (Personificationstheorie), - название, не совсем правильное, так как оно не указывает на самую сущность теории, на то именно, что допускаемая этою теорией личность есть вымышленная, в действительности не существующая, , как выразился Кирульф[209], а не живое явление реального миpa.
Около половины нынешнего столетия высказались некоторые ученые против этой теории, исходя притом из совершенно различных принципов. Первые выступили германисты (Безелер и Блунчли в особенности)[210], которые из изучения германского права вынесли убеждение, что корпорация не может быть фиктивным лицом, так как она есть действительное, реальное, живое лицо, а не искусственный продукт мышления, и что нельзя произвольно ограничивать существование корпорации областью только частного права, ибо некоторые виды корпораций могут принимать участие в публичной жизни с самостоятельными правами. В организации общин выражается самостоятельная общинная воля, подобно тому, как высшее и могущественнейшее лицо - государство выражает свою собственную, государственную волю. Эта истина, говорит Блунчли[211], на которой покоится автономия общин по германскому праву, игнорировалась в римской доктрине и благодаря новейшим юристам даже в новейшие законодательства проникло пагубное положение, что и поэтому нуждаются в опеке государства[212], причем не замечалось, в какое внутреннее противоречие впадали, выводя общин из того основания, что они не суть индивиды, и искали помощи у государства, которое, однако, ведь тоже не есть индивид!
Германисты, находя, что римская universitas не обнимает всех корпораций гражданского права, различают между корпорациями, во-первых, Genossenschaften, т. е. такие соединения людей в одно целое, в которых права индивидов срослись с правом целого[213], или, как говорит Блунчли[214], в которых части остаются видимыми, соединенные субъекты не удаляются в область мышления, а подчиняются общению и составляют из себя целое, а в переводе на более простой язык, такие союзы, в которых имущество принадлежит целому, но вместе и каждый отдельный член имеет долю в этом имуществе или извлекает из него определенную выгоду - во-вторых, universitates в собственном, римском смысле, в которых из соединения многих людей порождается новый, не составной, но единый и простой юридический субъект, вполне отличный от отдельных людей, служащих ему субстратом, но не участвующих в его личности. однако и здесь не связывается с какой-либо фикцией. Требуется, конечно, большая абстракция для того, чтобы мыслить союз людей только как единство, чем видеть в союзе вместе и связанных в этот союз индивидов. Но если ошибаются те, которые , то ошибкой же будет и обратное: , или [215]. Организм общины есть ее тело, и ее органы служат духу общины, как органы человеческого тела духу индивида[216]. О виднейшем представителе германизма О. Гирке, который в своей Genossenschaftstheorie исправил разные недостатки и восполнил пробелы, допущенные первоначальными германистами, не считавшими нужным объяснять, каким образом могли бы быть приложимы их воззрения к другим юридическим лицам[217], и доходившими, как в особенности Блунчли, до крайностей в проведении параллелизма между органами человеческого тела и членами общественных организмов, будет сказано ниже.
Вслед за германистами выступили другие противники теории олицетворения, отправною точкою для которых послужил тот принцип, что если в юридических лицах реального субъекта нет, то его не нужно и придумывать, ибо и фикция не может создать лицо там, где его нет на самом деле. Значение фикции было с особенною обстоятельностью рассмотрено Демелиусом[218]. Фикция есть только орудие юридической терминологии и представляет собою лишь особую форму выражения для юридического приравнивания различных отношений. Сила юридической фикции состоит не в том, чтобы давать бытие тому, чего нет на самом деле, а в том, чтобы допускать последствия, как будто бы небывшее случилось или случившееся не произошло. Сторонники теории олицетворения составляют такой силлогизм: только лица могут быть кредиторами; богоугодные заведения могут быть кредиторами; ergo богоугодные заведения суть лица. Демелиус, напротив, более правильным находит такой силлогизм: богоугодные заведения могут иметь требования; богоугодные заведения не cyть лица; следовательно требования могут принадлежать не одним только лицам.
Еще раньше Демелиуса Виндшейд и Кеппен, по поводу в особенности лежачего наследства, высказались в том смысле, что имущество после умершего продолжает существовать в качестве имущества бессубъектного, не принадлежащего никому и охраняемого лишь объективным правом в качестве имущества. Виндшейд в приложении к своему сочинению , 1856, сделал даже попытку философского обоснования бессубъектных прав вообще. Субъективное право, говорит Виндшейд, есть признанное объективным правом господство воли. Если закон приписывает кому-либо право, то это значит, что закон признает его волю господствующей в определенном отношении над волею другого лица, или, точнее говоря, закон дозволяет ему выразить волю определенного содержания, которой должны подчиниться другие воли. Если право налагает на кого-либо обязанность, то это значит, что право рассматривает волю этого лица, как подчиненную в определенном отношении другой воле, или, точнее говоря, как такую, которая должна подчиниться, если против нее выразилась другая воля определенного содержания. Закон притом предоставляет возможность перенесения права с одного лица на другое и не ограничивает права жизнью первого получателя, так что каждый последующий обладатель имеет не другое право сравнительно с предыдущим, а то же самое, не подобное, а тождественное. Право, таким образом, остается то же самое, хотя носитель его переменился, из чего видно, что право есть субстанция, а лицо - акциденция. Следовательно, право, не ограничиваемое определенным лицом, не есть признанное законом господство воли (Wollendürfen)[219] определенного лица, но есть признанное законом господство воли (Wollendürfen) определенного рода, а отсюда следует, что субъект есть нечто несущественное для права.
Вслед за Виндшейдом в борьбу с юридическими лицами вступил Бринц, который в предисловии к первому изданию своего учебника пандектов 1857 г. обозвал юридические лица чучелами (Vogelscheuche), которые в системе гражданского права должны иметь столь же мало места, как не могли бы претендовать на особое упоминание в естественной истории те чучела, которые выставляются в огородах и в садах для пугания птиц. Догмат , рассуждает Бринц, составлен произвольно новейшими учеными; на самом деле, по смыслу источников римского права и по словоупотреблению, нечто (т. е. какое-либо имущество или право) может принадлежать не только кому-нибудь (pertinere ad aliquem), но и чему-нибудь (pertinere ad aliquid).
Имущества богов, городов, храмов, принадлежали чему-то, так как нельзя указать лица, кому бы они принадлежали. Это что-то есть именно цель, которой они и принадлежали, почему самое приличное название для имущества так называемых юридических лиц есть (Zweckvermögen). Бринцу справедливо возражали, что он не на вопрос отвечает, ибо вопрос в том, кому принадлежит имущество юридических лиц, а Бринц отвечает: имущество предназначается для известной цели: в действительности и физическое лицо может задаться известной целью и на достижение ее обращать свое имущество. Бринц думал отклонить это возражение, настаивая на принадлежности имущества цели[220]. Назначение или поставление цели для имущества (Zwecksatzung) не нужно, говорит он, смешивать с обращением имущества в принадлежность (Zuwendung) цели. Подобно тому, как принадлежностью вещей одному лицу исключается принадлежность их какому-либо еще другому лицу, так же точно исключают себя взаимно pertinere ad aliquem и pertinere ad aliquid. Тут Бринц очевидно сближается с учением Савиньи, только Савиньи олицетворял цель, а Бринц делает цель собственником или кредитором, не делая ее в то же время лицом, и сущность спорного вопроса, конечно, не стала от этого понятнее[221].
Можно, пожалуй, говорить о принадлежности имущества к цели, подобно тому, как столяр говорит о принадлежности такого-то ящика к такому-то столу, рам или ставней к таким-то окнам, или слесарь - о принадлежности ключа к такому-то замку, но подобными оборотами речи нисколько не исключается принадлежность вещей лицу. Совершенно справедливо замечание Н. Л. Дювернуа: [222], и следовательно невозможность допущения бессубъектного целевого имущества. Так как и Бринц сам сознается, что целевое имущество издревле рассматривалось так, , и что в этом отношении и изменять ничего не следует[223], то едва ли не прав Арндтс, выразившийся, что смертельные удары, направляемые на юридические лица, в сущности суть удары по воздуху, не могущие оказать никакого влияния на теорию права, так как всегда существовали и будут существовать права собственности, требования и обязанности, не имеющие человеческого субъекта и предполагающие иной субъект[224].
Достойно замечания, что и Виндшейд, подобно Бринцу, не считая допущение мыслимого лица логически неизбежной необходимостью, видит, однако, в нем нечто естественное и целесообразное, - естественное потому, что оно вытекает из естественного чувства, основанного на глубоком влечении к личности, проникающем человеческую природу, - целесообразное потому, что им удовлетворяется потребность юридической техники, так как благодаря ему становится возможным дать единое выражение юридическим нормам, невзирая на то, принадлежат ли права субъекту, или не принадлежат[225]. За удержание же юридических лиц ввиду обычая и удобства словоупотребления высказался и еще один поборник бессубъектного имущества - Беккер[226], который довел положения теории бессубъектного имущества до последней крайности.
 

 

Понятие о юридических лицах

Просмотров: 1 579
Употреблялся ли римскими юристами термин "лицо" в применении к юридическим субъектам, не совпадающим с естественными лицами? Римское понятие о юридическом лице по взгляду Гирке. Значение терминов "corpus" и "universitas". Когда явились в римском праве юридические субъекты, которые не суть физические лица? Имущественное право римского государства и отличие имущественных отношений государства от имущественных отношений частных лиц. Имущественные отношения городов с введением муниципальной системы и имущественные отношения коллегий. Независимость существования юридического лица от смены и выбытия отдельных членов союза. Неизвестность классическому римскому праву институтов, учреждений или заведений. Церковные институты христианского времени и подведение их юриспруденцией под понятие союзов; признание за институтами особой личности. Конструкция лежачего наследства как фиктивного лица.
Другого разряда лиц, как субъектов частного права, наряду с физическими лицами, т. е. c людьми, римская научно-юридическая систематика не знала. Поэтому в дошедших до нас систематических изложениях начал римского права, каковы институции гая и императора Юстиниана, мы не найдем особой рубрики о таких субъектах гражданского права, которые, не будучи людьми - частными или физическими, естественными лицами, - имеют частную правоспособность и обслуживаются в гражданском обороте наравне с частными лицами. Деление лиц на две категории: физических и юридических (или, как они иначе еще назывались и называются, моральных, мистических, фиктивных, фингированных), составляющее неизбежную принадлежность всех современных систем частного права, явилось не в римской, а в позднейшей юриспруденции. Однако ни римская юридическая жизнь не могла обойтись без признания особого рода субъектов гражданского права, не совпадающих с естественными лицами, ни римская юридическая наука не могла игнорировать действительного существования таких субъектов. Для обозначения их римские юристы обыкновенно пользовались выражением: "PERSONAE fungi vice"[70], или "PRIVATORUM haberi loco"[71], желая этим сказать, что нечто, не будучи естественным человеческим лицом, persona, функционирует в гражданской жизни вместо такового лица, обсуживается как таковое лицо. Впрочем, иногда римские юристы, косвенно или даже прямо, называли и лицом подобный субъект, не совпадающий с личностью естественного человека. Так, Ульпиан, говоря об эдикте претора, направленном к защите лиц, вынужденных под влиянием страха к заключению сделки, напр., к поллицитации, допускает, что принуждением и страхом может повлиять на заключение сделки как сингулярное лицо, т. е. отдельный человек, так и народ, курия, коллегия, вообще союз людей, объединенный в одно целое[72], откуда можно заключать, что и народ, курия и проч. представляются названному юристу также лицами, только не сингулярными или единичными, а собирательными. А у агримензоров еще с большей ясностью название "PERSONA" усвояется не единичному лицу, а организованному союзу лиц, какова колония[73].
Известный знаток по части истории и литературы юридических лиц, о. Гирке, сам по себе германист и в качестве такового противник теории фикции, господствовавшей в средние века и в лице Савиньи получившей для себя новую сильную поддержку, пришел в своих изысканиях касательно существа юридических лиц по римскому праву к тому выводу, что римская юриспруденция знала понятие лица только как лица индивиду-ального, следовательно только в области Juris privati, всякие же союзные образования влкючала в jus publicum и, для того чтобы сделать возможным для них гражданский оборот с его цивильными, для частных лиц предназначенными, формами, должна была неминуемо прийти к фикции, т. е. к тому воззрению, что на самом деле действительного, реального лица как субъекта гражданского права в этих союзных образованиях нет, и что лицо это искусственно создается путем фикции, придумывается, мыслится или представляется, следовательно существует только в мышлении, а не в мире реальностей. Таким-то образом в римском праве рядом с действительным лицом стало фингированное, которое велением государства создается из ничего и в силу такого же веления может превратиться в ничто, наделяется правоспособностью в области имущественного права и разнообразными привилегиями, но остается неспособным к воле и действованию. Его можно сравнить с ребенком, или, лучше, так как оно никогда не достигает совершеннолетия, с неизлечимо безумным, состоящим под вечной опекой. С римской точки зрения, думает Гирке, безразличен тот материал, над которым орудует фикция, и нет никаких препятствий олицетворять с одинаковым успехом все что угодно[74].
Ниже мы встретимся с именами юристов, которые поставляют сущность юридического лица в олицетворении путем фикции и обосновывают свой взгляд на источниках римского права. На Гирке в особенности нужно было указать здесь потому, что Гирке - противник фикции - не нашел возможным конструировать римское учение об юридических лицах без помощи фикции. Посмотрим, насколько в самом деле неизбежна эта помощь.
Термины, всего чаще встречающиеся в римском праве для обозначения юридических лиц: "CORPUS" и "UNIVERSITAS"[75], не заключают в сем мысли о чем-либо фиктивном, воображаемом, в противоположность реальному, действительно существующему. Оба термина употреблялись не только в применении к союзам лиц, но и в применении к собирательным вещам, объединенным в одно целое, каковы: стадо рабочего скота, табун лошадей, дом, корабль[75]. С этими объединенными в одно целое вещами, римляне прямо сопоставляли объединенную совокупность лиц, как народ, легион, войско, сенат[76]. Таким образом, терминология не дает никакого повода полагать, что римляне связывали с universitates personarum идею фиктивного, выдуманного, не существующего в действительности лица: подобное предположение имело бы не более вероятия, чем и то, что с universitates rerum связывалась в римском праве идея фиктивной, не существующей в действительности вещи. Уже самое выражение "CURPUS habere", употребительное у римских юристов в применении к союзам людей с юридической личностью, прямо указывает на то, что римская мысль вращалась в круге идей стоической философии: категория вещей собирательных (universitates rerum distantium, corpora ex distantibus) была воспроизведением стоической категории σώματα έx διεστώτων, а стоики, подводя под эту категорию соединения самостоятельных существ (рой пчел, стадо животных, войско, народ) смотрели на такие соединения не как на представления, а как на действительные тела[77]. История развития юридических лиц в римском праве в самом деле приводит совсем не к тому выводу, который сделал Гирке.
Когда явились в римском праве юридические субъекты, которые не суть физические лица? На этот вопрос исследователи отвечают неодинаково: то говорят, что государство, civitas romana, populus romanus, есть древнейший и первоначальный юридический субъект, по примеру которого образовались все другие союзные формации как юридические лица[78], то утверждают, что понятие юридического лица, как субъекта гражданских прав, равноправного с физическими лицами, развилось в применении к муниципиям, а с последних перенесено на все другие корпорации и наконец на само государство[79].
Как ни противоположны, по-видимому, эти мнения, каждое из них в известном отношении справедливо. Дело в том, что имущественное право римского государства не только в период королевства, но и во времена республики покоилось на иных основаниях, чем гражданский оборот частных лиц, и лишь в конце республиканского периода и в начале императорского последовал решительный переворот как в государственном строе, так и в воззрениях юриспруденции, - переворот, который прежде всего сказался на городских общинах, вошедших в римское государство в качестве муниципий, подчиненных римской верховной власти.
Прежде всего, вне всякого сомнения, стоит то обстоятельство, что римское государство, populus, имело земельную собственность от начала своего существования. Хотя в древности, по всей вероятности, т. н. ager publicus не был государственным доменом в современном смысле, а состоял в общем пользовании всех полноправных членов populi, так что пользование отдельных полноправных граждан считалось за пользование самого populi[80]; но уже и относительно самого древнего времени можно полагать, что не все было подвергнуто разделу (по два югера на гражданина - югер означал пространство земли, которое пара волов может обработать в один день), а часть была оставлена на издержки культа и еще часть на содержание королевской фамилии[81]. Обособление государственной земельной собственности от собственности отдельных граждан должно было выступать с большей и большей ясностью, по мере расширения территории, благодаря завоеваниям, так как у всякого побежденного италийского племени отбиралась римлянами известная часть территории, обыкновенно 1/3, а иногда даже целая территория, как в Капуе. Отобранной таким образом землей римляне распоряжались различным образом: 1) в виде размежеванных участков, назначали ее в наделы (agri divisi et assignati), что практиковалось при coloniae deductio, т. е. при основании колонии в побежденной стране, а также и без основания колонии, для снабжения отдельных граждан землей; 2) продавали известную часть завоеванной земли как скоро нуждались в деньгах для удовлетворения государственных потребностей, каковая продажа обыкновенно производилась квесторами, иногда цензорами (agri quaestorii); 3) если дело шло о землях необработанных, римляне предоставляли желающим оккупировать часть такой земли и возделывать ее (agri occupatorii), - последнего рода земли были неразмежеваны, и оккупантам самим предоставлялось fines arcere, т. е. ограждать межи своих владений рвами, древесными насаждениями и т.п., почему участки оккупированной земли назывались agri arcifinii или arcifinales. Оккупанты имели в своих участках только владение, а не собственность, которая оставалась за государством, поэтому манципация и узукация - важнейшие способы приобретения квиритской собственности - были неприменимы к этим землям. Фактически они могли продаваться, закладываться, переходить по наследству, но в теории за государством признавалось право на отобрание их[82]. Мало этого, даже agri quaestorii, с которых взимался государственный оброк, не считались вышедшими из квиритской собственности римского народа[83]. То же самое нужно сказать о публичных вещах, предназначенных для общего пользования (res publicae publico usui destinatae), каковы публичные пути сообщения, площади, театры и т.п.[84] Даже на море и на морской берег распространяема была власть римского народа[85]. Затем известно, что государство имело своих рабов (servi publici), положение которых, за некоторыми исключениями, определялось теми же началами, как и положение рабов, состоящих в частной собственности[86].
Кроме земельной собственности и рабов, римский народ имел свою государственную денежную казну, эрар (aerarium Saturni), находившийся в храме Сатурна; казна, имевшая известное управление и делопроизводство, предназначалась на государственные потребности, причем никакому отдельному лицу, невзирая на меру его политической правоспособности, не принадлежало право на расходование казенных денег. Наконец, римский народ не только заключал договоры с другими государствами и не только получал в казну разные доходы, но и вступал в юридические отношения к своим собственным гражданам, заключал арендные договоры и принимал поручительства, давал в заем гражданам и получал обратно занятые суммы, покупал и продавал движимые и недвижимые вещи, получал дарение и наследство, даже принимал на себя опеку, напр., над сыном египетского короля Птоломея Филопатора по завещанию этого последнего[87].
Во всем вышесказанном civitas Romana не представляла существенных особенностей сравнительно с другими италийскими civitates или с любым греческим городом-государством (πóλις)[88].
С другой стороны, однако, не подлежит сомнению, что до времен императорства римской юридической жизни был неизвестен тот признанный в современном праве и оставшийся навсегда неизвестным древнему греческому праву принцип, что государство, как скоро оно вступает в имущественные отношения гражданского оборота с частным лицом, должно и рассматриваться юридически как частное же лицо. Республиканское воззрение не проводило различия между политической общиной и общиной как субъектом частного права: то, что установил populus как субъект юридической сделки, хотя бы и по соглашению с частным лицом, было не гражданским, а публичным правом, действовало для римской civitas, как для государства[89]. Поэтому, как в отношении к заключению сделок и к их юридическим последствиям, так и в процессуальном отношении имущественное право римского государства покоилось на других основах, чем имущественные отношения inter privatos. Для имущественных отношений государства с частными лицами не требовались формы, предписанные для частных изъявлений воли[90]. Далее, публикан, мытарь, т. е. откупщик или арендатор государственных налогов, вносивший, по договору с государством, в казну круглую сумму и получавший за то право на взыскание налогов в известном районе в свою пользу и на свой страх, не был цессионаром гражданского права, так чтобы право требования и его осуществление отделялись одно от другого.
Государство даже и формально не удерживало за собой права требования; государственное право требования безусловно переходило на откупщика, так что этот последний и по формальному праву считался за кредитора, напротив, государство совершенно выбывало из обязательственного отношения, - и этот переход права требования от прежнего кредитора к другому лицу совершался без содействия и без согласия податного должника. Явление это даже не было особенностью податной аренды, а замечается во всех случаях, где требования римского государства переносились на частное лицо[91]. Немаловажную также особенность имущественных отношений государства к частным лицам составляло то обстоятельство, что продажа конфискованного государством имущества частного лица (sectio bonorum) основывала для покупщика (sector) цивильное универсальное преемство: покупщик непосредственно вступал в данное имущество как целое, следовательно и во все принадлежащие к нему требования и долги, между тем как цивильно-процессуальная bonorum venditio не могла иметь прямым своим последствием универсальной сукцессии[92]. Сделки между государством и частными лицами заключаемы были компетентными магистратами, цензорами и квесторами, причем и те и другие выводили свое право на заключение договора из уполномочения со стороны народа, - цензоры получали таковое раз навсегда, квесторы для отдельного случая[93], подобно тому как и все вообще полномочия римских магистратов проистекали из того же источника.
Самая же важная особенность государственного имущественного права от частного заключалась в том, что спорные дела по взаимным претензиям между государством и частными лицами подлежали не разбирательству ординарной судебной власти[94], а усмотрению того самого магистрата, который заключил договор в пользу государства или вообще тех должностных лиц, которые управляли государственным хозяйством. Принудительное взыскание денежных платежей, к которым частное лицо обязывалось в отношении к государству в силу контраста, производилось обыкновенно путем продажи залогов, которым обеспечиваемы были требования государства при самом заключении договора магистратом, и эта продажа (praedes praediaque vendere) производилась тем самым магистратом, которому были даны эти поручительства и залоги (или его преемником), без предварительного констатирования государственной претензии перед гражданским судом. А напротив, магистрат, заключивший договор с частным лицом и принявший от него обеспечение, сам же и составлял себе решение о том, что контрагент обязан к платежу и не исполняет этой обязанности, а затем немедленно, без дальних околичностей, не вступая на путь ординарного процесса, приступал к продаже залогов[95].
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

Карта сайта.. Статьи