Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
» » ЗНАЧЕНИЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРАВА



 

ЗНАЧЕНИЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО ПРАВА

в разделе: О cущности правосознания Просмотров: 991
Вторая основа правосознания состоит в том, что положительное право переживается
как имеющее объективное значение. Оно имеет единое и определенное содержание,
которому свойственно особым образом "значить" в жизни и делах данного союза
людей. Это можно условно выразить так: положительное право берет на себя
ответственную задачу указать людям "объективно лучший" способ внешнего поведения
и "связать" их этим указанием. Как же это понять?
Человек, впервые встречающийся с правовым регулированием жизни, узнает, что из
возможных для него и действительных его поступков и состояний не все имеют
"правовое значение", что есть такие, о которых в праве так или иначе
упоминается- "предусмотренные" действия и состояния, и такие, о которых "ничего
не говорится", и что предусмотренным действиям и состояниям придается какой-то
особый характер, так, что с ними связываются какие-то характеристики, изменения,
последствия и т. д. И первое, на что наталкивается его сознание, это то, что все
эти характеристики, последствия, выводы и т. д. сохраняют свое значение даже в
том случае, если он их не захочет признать и если он будет действовать так, как
будто он о них ничего не знал или как будто бы их "вовсе не было". Оказывается,
что "значение" их не нуждается в его сознании, согласии и признании.
Еще до того, как он сам предусмотрел свои будущие действия и подумал о своих
свойствах и состояниях, они были в значительной части предусмотрены, в общих
чертах описаны и рассортированы другими людьми, независимо от того,
соответствовало это его личным интересам, желаниям и намерениям или нет; и при
этом было установлено, что одни его действия, свойства и состояния "важны" и
принимаются во внимание, а другие -безразличны и что из числа предусмотренных
одни поступки ему "воспрещены", так, что он, хотя и может, но и" смеет их
совершать, другие - "вменены ему в обязанность", так, что он, хотя и может их не
совершить, но должен их выполнить, а третья - "предоставлены на его усмотрение",
однако с тем, что если он их совершит, то ему уже "не позволено" будет "взять их
назад", "аннулировать" при всяких обстоятельствах и по одному собственному
желанию. Он видит, что его жизнь оплетена какою-то сетью так, что он фактически
может с нею не считаться, но что она от этого не порывается и не исчезает. И
притом эта сеть отнюдь не имеет вещественного характера: ее нельзя ни видеть, ни
осязать, ни уничтожить физическими мерами. Узнать о ней можно из записанных
правил, но в этих правилах о нем лично, да и ни о ком другом лично, ничего не
говорится. Говорится лишь о "людях вообще", о "свойствах вообще", о "поступках
вообще", а из этого "вытекает", что и он опутан незримою сетью каких-то
"значений" и "обязательностей". И без труда убеждается он, что с этими
"обязательностями" нередко можно и в самом деле не считаться: сделать запретное,
ускользнуть от обязанности, превысить позволенное; часто за это даже "ничего не
полагается" (leximperfccta), а иногда и "полагается" неприятное, но от него
удается ускользнуть.
Правовая "сеть", как и всякая сеть, имеет пустые промежутки; она не сковывает
человека по рукам и ногам. Право не только не предусматривает все действия и
состояния людей, но и не стремится к этому; а в том, что предусмотрено, оно не
может действовать подобно законам природы. Право не может сделать
"запретное"-неосуществимым, "обязательное" - неизбежным, "позволенное" -
доступным; оно запрещает, требует, позволяет, наконец, оно угрожает неприятными
последствиями и приводит их, где удается, в исполнение; но оно бессильно
поставить человека в то положение безвыходной необходимости, в котором он
пребывает как явление природы: в качестве живой части мира человек может жить
только по законам природы, комбинируя их в свою пользу или же себе во вред, он
бессилен нарушить их; но в качестве субъекта права он может сплетать законные
поступки с незаконными, правомерные с неправомерными, нарушая право, преступая
его правила и даже ускользая в пустые промежутки правовой "сети" (напр., жизнь
шайки разбойников).
Однако в чем же тогда состоит "значение права"? Разве не следует называть
законом лишь то, что ненарушимо, лишь то, что непоколебимо прочно, как фатум,
ведущий согласного и насильственно влекущий строптивого? Какое же "значение"
можно признать за правом, если оно по самому существу своему нерушимо, если есть
возможность преступать и обходить его, если оно не ставит человека в положение
безвыходности, а только угрожает неприятностями, которые часто не удается
осуществить? Что значит все эти "характеристики" и "квалификации", все эти
"можно", "должно" и "нельзя", если от них возможно ускользнуть и над ними
посмеяться? В чем же сила этого закона, если в порядке внешнего,
вещественно-телесного существования он так часто бывает бессилен?
Для человека с неразвитым правосознанием всех этих сомнений достаточно, чтобы
отнести значение права к области иллюзий, наваждений, фантазий, или, по модному
ныне слову, к области "фантасм". Право не имеет объективного значения, как не
имеет и объективного, смыслового содержания; однако людям кажется, что в нем
есть и то и другое, и, поддаваясь этой иллюзии, они воображают, что имеют дело с
чем-то объективно значащим и обстоящим. Между тем стоит им только внимательно
присмотреться к их личному "опыту", и они убедятся в своей ошибке: все
исчерпывается их субъективным переживанием, их эмоциями и работою воображения,
создающего различные "фантасмы" (7).
Право как нечто объективное только "чудится" людям-оно как призрак или
приведение: стоит только собраться с духом, присмотреться -и оно окажется игрою
аффектов и фантазий; оно подобно "двойнику", беспокоящему запуганное
воображение; и, может быть, тому, кто не в состоянии разоблачить этого
"двойника" и преодолеть усилием собственной воли и мысли, - следует лечиться...
по способу предметного самоослепления и релятивистической наивности.
Именно здесь приходит конец всякому правосознанию ибо сознавать право - не то же
самое, что иметь клубок субъективных эмоций, посвященных реакции на мнимые
"повеления" и "предоставления". Весь вопрос о праве начинается только там, где
допускается, что не все, кажущееся правомерным, - в самом деле правомерно,
только там, где субъективному мнению о праве и посяганию на право- противостоит
объективно обстоящее, предметно определенное, само -значащее право, только там,
где возможен спор о праве, т. е. основывающееся на тождественном смысле
высказываний состязание о правовой истине, следовательно, только там, где есть
самый предмет, а у предмета объективный, заданный к адекватному уразумению
смысл. Но смысл постигается не аффектом, и не эмоцией, и не воображением, а
мыслью. И право не переживается в виде случайных и по содержанию не обоснованных
"нормативно-атрибутивных" толчков и побуждений, но предметно восприемлется и
обоснованно испытывается волею как объективно значащее установление. Вне этого
нет и не может быть "правосознания", а будут только беспредметные и
необоснованные суждения о мнимом праве и смутные фантасмы на темы, более или
менее подобные праву.
Для того чтобы иметь зрелое правосознание, необходимо выносить в душе особый
опыт, который может быть обозначен так: это есть прежде всего непосредственное,
подлинное и отчетливое испытание чего-то неосязаемого как имеющего объективное
значение (8). Такое испытание, проверенное и очищенное интуитивным методом,
неминуемо порождает убеждение в действительной наличности предмета с объективным
значением, а попытка постигнуть этот предмет мыслью - неминуемо заставляет
признать в нем его собственный, имманентный ему и тождественный себе объективный
смысл, заданный к адекватному уразумению. Таков схематический путь к усвоению
сущности положительного правосознания как такового (9).
Итак, развитие правосознания требует прежде всего работы над расширением и
утончением своего внутреннего духовного опыта. В этом отношении правовая жизнь
подлежит общему и основному закону духовного развития и является, подобно
религии, философии, науке, искусству и нравственному творчеству, разновидностью
единого жизненно-духовного делания. Но если это так, то не всякий человек,
стоящий на любом уровне умственного и духовного развития, компетентен судить о
понятии и сущности права, и "возражение" его против объективного значения права
не будет иметь никакой силы и убедительности, если в основе будет лежать
ограниченность или шаткость его личного духовного опыта. Большинство споров
между релятивистами и философами основывается именно на том, что первые не
культивируют в своем внутреннем опыте объективно обстоящие и значащие элементы,
а потому не "видят" их и отрицают их наличность, часто даже не понимая, о чем,
собственно, идет речь.
Развитие правосознания требует, чтобы каждый из нас усмотрел с силой очевидности
объективное значение права. Оно состоит в том, что квалификации, разграничения и
постановления, раз получившие всю полновесную природу права и его "достоинство",
сохраняют это значение правовой верности, правильности и обязательности
независимо от случайного незнания, несогласия или даже систематического
неповиновения со стороны того или иного субъекта права.
Если, например, в стране есть темные люди, ничего не знающие о том, что
существует вообще право и что каждый из них имеет свой правовой "статус", т.е.
определенный круг правовых полномочий, обязанностей и запретностей, то каждый из
них все-таки сохраняет его со всеми его последствиями. Может быть так, что все
забыли о какой-нибудь правовой норме, - граждане, которые должны ее соблюдать, и
органы государства, которые должны ее применять, - а она по-прежнему все время
остается правилом поведения, сохраняет свой смысл и свое содержание, и когда
вспомнят о ней, то убедятся, что забвение не угашало ее объективного значения.
Но, если неведение не угашает права, то и несогласие бессильно потушить его или
изменить. Всякий человек, ограниченный правом в своем корыстном интересе,
склонен к ропоту, протесту и несогласию; однако самая сущность права состоит в
том, что взяточник, вор, ростовщик, беззаконный правитель и фальшивомонетчик не
могут одним своим "несогласием" погасить закон и сделать свое поведение
правомерным. Уголовное право поддерживает все свои запреты, несмотря на обилие
непойманных воров и высокопоставленных взяточников; конституционное право не
искажается и не "исчезает" от того, что есть министры, склонные его нарушать;
международное право сохраняет все свое значение, несмотря на то, что его слишком
часто обходят во время мира и не соблюдают на войне.
Это объективное значение права наглядно выражается в том, что момент его
"установления" и момент его "отмены" должны получить и получают строгое
формальное определение. С нормативной точки зрения право имеет не "исторический
генезис" и не "психическое происхождение" - оно имеет основание, обусловливающее
его значение: это есть известный состав событий (напр., инициатива, обсуждение,
утверждение, обнародование закона, или - подписание и рассылка циркуляра, или -
признание, формулирование и применение обычая), фактическое осуществление
которого служит основанием или условием для того, чтобы правило стало "значащею"
нормою права (10). Нормы права "возгораются" и "отгорают" в связи с моментами
времени, т.е. в обусловливающей связи со строго определенными временными
событиями; однако и "возгорание" и "угасание" их имеет не субъективно-душевную
природу, но объективно-ценностную: так, судья, по ошибке применяющий отмененную
норму, думает, что имеет право, но на самом деле он его не применяет, а
совершает, заблуждаясь, нелепый поступок; люди, не знающие о введении свободы
собраний и опасающиеся идти на митинг, видят запретность там, где на самом деле
имеется полномочие, и т.д.
Эту несводимость права к личным душевным состояниям, эту независимость его
значения от иррелевантных "незнаний" и "несогласий" и от релевантных "нарушений"
- каждому необходимо испытать и окончательно удостоверить в личном, подлинном
опыте со всею возможною непосредственностью и отчетливостью. Надо убедиться в
этом на собственных своих "полномочиях", "обязанностях" и "запретностях"; надо
убедиться в том, что, отвергая объективный смысл и объективное знание права,
человек лишает себя той основы, на которой только и возможна правовая жизнь: он
уже не имеет тогда никаких мотивов, никакого теоретического и жизненного
основания для того, чтобы спорить о праве и бесправии, возмущаться произволом,
апеллировать к суду, настаивать на своих правах политической свободы, отрицать
по праву свой мнимый долг, протестовать против нарушения своих имущественных
прав и т.д. Ибо где же критерий для моего законного права, если содержание
правовой нормы лишено объективного, тождественного себе смысла. И в чем же
значение моего права, если значение права вообще есть продукт субъективной
фантазии? Последовательный "субъективизм" должен был бы исключить себя из
правовой жизни или лицемерно взывать к объективно-значащему праву, посмеиваясь
над доверчивостью слушателей.
Понятно, что исключить себя из правовой жизни ему не удастся, ибо даже самое
последовательное и формальное отречение от своих полномочий не освободит его от
правовых обязанностей и запретностей, и в результате- грустная смесь из
лицемерия и наивности определит до конца его судьбу.
Право и правосознание начинаются и кончаются там, где начинается и кончается
вопрос: "а что на самом деле имеет правовое значение и в чем оно?" Судья,
чиновник, адвокат и гражданин - если они не ставят этого вопроса и не добиваются
его предметного разрешения -не живут правом и не творят права, и правосознание
их стоит на самом низком уровне. Они довольствуются суррогатами права и
фальсифицируют его. Тот, кто пользуется бестолковостью судьи, продажностью
чиновника, "гибкостью" адвоката или безграмотностью соседа для того, чтобы
осуществить свой неправомерный интерес, выдавая не- право за право, - тот мыслит
и действует, как софист низшего разбора, полагая, что "истина есть то, в чем я
сумею убедить других". Он работает над вырождением и деградацией общей жизни.
Немало времени понадобилось людям, чтобы выносить зрелое испытание того и
убеждение в том, что эти "формулы" и "тезисы" скрывают за собой правила или
нормы с объективным значением. Объективность этого значения состоит в том, что
оно поистине ненарушимо и непоколебимо от самого установления нормы до самой его
отмены. То поведение, которого требует норма, возможно не соблюсти и предписания
ее возможно нарушить; человек может ускользнуть от правовых связей и скреп и
даже "посмеяться". Но значение нормы как "связывающего", "действующего",
значащего права, ее правовое значение - останется по существу ненарушенным и
непоколебленным. Плательщик подоходного налога, обманувший казну в своей
декларации, по-прежнему обязан de jure уплатить больше, чем он уплатил;
по-прежнему дезертир подлежит воинской повинности; по-прежнему скрывшийся
преступник подлежит суду и, может быть, возмездию. Право нарушимо в том смысле,
что люди, к которым оно обращается, сохраняют способность к самостоятельному
руководству своим поведением и потому могут не усмотреть в его требованиях -
мотива для соответствующего решения. Люди могут не пойти за голосом права,
открыто преступая его требования или трусливо укрываясь. Практической
безвыходности здесь нет: правовой режим - не каторжная тюрьма и правовая жизнь -
не система машин. И то и другое было бы ниже достоинства человека и его
разумного духа. Но в то же время значение права таково, что действительно ставит
человека перед некоторой "нормативно-ценностной" безысходностью: ему фактически
предоставлена возможность неповиновения, но нет средств для того, чтобы изменить
или погасить противоправную природу его поступка. Правонарушение остается
правонарушением и в том случае, если никто не знает о нем, и даже тогда, когда
совершивший его остается в неведении (напр., случайное убийство на охоте,
принятое всеми за самоубийство), и в этом ничего не может изменить ни "давность
преследования" (не говоря уже о "давности наказания"), устанавливающая понятие
"непреследуемого за давностью преступления", ни амнистия, создающая не фикцию
"непреступности совершенного", а фикцию "несовершенности преступления".
Люди с развитым и утонченным правосознанием испытывают нередко противоправность
деяния как особое пятно, присущее ему реально; для них это уже не только
"результат идеальной оценки с точки зрения правовой нормы": такое деяние
действительно переживается ими как объективно "темное" дело, и они бывают твердо
убеждены, что этой противоправности не избыть ничем, ни даже оправдательным
вердиктом суда присяжных: кем бы преступление ни было совершено (подсудимым или
другим, скрывшимся в неизвестности), следует ли наказать преступника или нет
-оно во всяком случае остается объективно противоправным деянием.
В сознании, последовательно продумавшем эту объективность значащего права, может
возникнуть правдоподобный образ, согласно которому на каждом предусмотренном
деянии или состоянии человека почиет некий "огненный язычок", выражающий своим
цветом его правовое значение: синий огонек выражает правомерность деяния или
состояния, красный - его противоправный характер. Если допустить этот образ, то
правовая жизнь предстанет в виде множества синих и красных огоньков,
колеблющихся, меняющих свой цвет, угасающих и вспыхивающих заново. Эти огоньки
горят своим цветом независимо от того, видят их люди или нет, и если видят, то
различают ли верно их окраску или, наподобие дальтонистов, не разбираются в
объективной природе их цветов. Понятно, что установление новой нормы не угашает
сразу прежних огней и не меняет их природы, потому что закон не имеет обратного
действия. Понятно также, что применение права состоит не в том, что
правоприменяющий субъект зажигает и гасит огни по своему усмотрению, и притом
произвольно выбирает, какой именно огонь ему зажечь - синий или красный; нет,
задача его в том, чтобы рассмотреть предметно и точно, горит ли уже огонек над
данным состоянием и действием, и если горит, то какой именно. Его определение
может быть объективно верным и объективно неверным, ибо, например, синий огонек
невинно осужденного остается до конца синим, несмотря на то, что все люди
признают его красным и осужденный проведет остаток жизни в темнице. И если бы
этот образ нашел себе доступ в душу человека и был бы принят ею, то она не могла
бы уже поверить тому, что истина в праве есть "результат судоговорения".
Это объективное значение права вообще не следует смешивать с его жизненною силою
или эффективностью. Значение права, правильно установленного и не отмененного,
состоит не в том, что люди его знают, понимают и почерпают в этом знании мотивы
для соответствующего поведения, но в том, что оно хранит в себе некий верный
масштаб и некое верное правило поведения, которое сохраняет свою верность даже и
тогда, когда люди не знают и не хотят его знать. Если правосознание стоит на
низком уровне, то практическое "действие" права сильно страдает от этого, но
значение его как масштаба и правила от этого не уменьшается.
Точно так же, если большая часть кодекса состоит из законов, лишенных "санкций",
или если правопорядок, установленный в нормах, фактически не "проводится в
жизнь", или власть, поддерживающая в стране осуществление прав, располагает
слабым или недеятельным "понудительным" аппаратом - то объективное значение
права отнюдь не исчезает и не умаляется. Право может сохранить свое
обязательное, "связующее" значение и, тем не менее, не выполнять своего
назначения; так будет в том случае, если между значащим правом и правосознанием
возникает рознь и отчуждение. Право является тогда жизненно бессильным и не
достигает своей цели: сознание его или еще не влияет, или уже не влияет на
поведение людей, и требования его остаются призывами в пустоте.
Все это можно выразить так: право нуждается в правосознании для того, чтобы
стать творческой жизненной силой, а правосознание нуждается в праве для того,
чтобы приобрести предметную основу и объективную верность.
Право только тогда осуществит свое назначение, когда правосознание примет его,
наполнится его содержанием и позволит новому знанию влиять на жизнь души,
определять ее решения и направлять поведение человека. Тогда право станет силой
во внутренней жизни человека, а через это и в его внешней жизни.
Однако для этого необходимо, чтобы право в его объективном смысловом содержании
и в его объективном значении было не только осознано мыслью ч проверено опытом,
но и признано волею человека.скачать dle 11.0фильмы бесплатно



 
Другие новости по теме:


     
    Разное
    Дополнительно

    Счётчики
     

    {tu5}
    Карта сайта.. Статьи