Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
» » Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -3



 

Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -3

в разделе: Об юридических лицах по римскому праву Просмотров: 1 686
Отсюда объясняется и характер правомочий администраторов заведения: это не правомочия гражданского характера, а полномочия общественные, и государство поддерживает в силе статьи устава или статута не в интересах чужой воли, а в интересах общества и следовательно в своих собственных интересах. Учредитель удовлетворил общественной потребности и исполнил то, что должно было бы иначе сделать общество, или даже само государство на свои собственные средства, и институт, возникший благодаря доброму начинанию частного лица, тем не менее получает характер общественный.
К этому дόлжно добавить, что если и в теории, и в законодательстве обнаружилось течение, благоприятное свободному образованию частных союзов, как скоро они удовлетворяют требованиям общих (нормальных) уставов, без специальной концессии в каждом отдельном случае, то в отношении к институтам, напротив, никогда не замечалось подобного течения. Те же самые теоретики, которые видят в волеизъявлении частного лица, жертвующего свое имущество на определенную общественную цель, не частноправовую сделку, а креацию в смысле общественного права, настаивают на специальном одобрении государством каждого института. [366]. Заметим еще, что в новом германском уложении для возникновения института требуются: 1) институтная сделка (Siftungsgeschäft), т. е. волеизъявление учредителя о том, что он учреждает институт, - сделка может быть inter vivos и mortis causa, и 2) одобрение со стороны государства, в территории которого институт должен иметь свое местожительство, откуда комментаторами выводится, что Stiftung возникает в силу государственного одобрения, так что, следовательно посвящение имущества определенной цели не есть акт, которым лицо создается (Creationsakt), а есть предоставление имущества уже существующему лицу[367].
Итак, администраторы института, явившегося на свет благодаря пожертвованию частного лица, действуют в управлении целями этого института уже не как уполномоченные частного лица, а как должностные лица. Но если на коллегию администраторов может быть возложено полномочие общественного характера, то нет теоретических препятствий и к тому, чтобы такое полномочие было возложено на единичное лицо, а не на коллегиальное учреждение. Предпочтение одного органа другому есть единственно дело целесообразности, как показывают это, например, наши русские женские общины духовного ведомства[368]. В особенности это дóлжно сказать о полномочиях публичного характера в государстве и в церкви. Что бы ни говорили теоретики[369], в области церковного права, признаваемого и государством в качестве публичного, некоторым единоличным должностям, напр., должности епископской (а по западному каноническому праву и церковно-приходской должности, и даже должностям отдельных каноников в капитуле) усвояется качество юридических субъектов. Было бы, конечно, напрасным трудом конструировать это юридическое лицо с точки зрения корпоративной, рассуждая таким образом, что юридическим лицом является здесь мыслимое единство всех последовательных преемников в должности[370], потому что это мыслимое единство никогда не может составить общего собрания для осуществления корпоративных прав. Должность является как полномочие от церковного правительства осуществлять известные церковно-правительственные функции в известных территориальных границах, и облечение этой должности правами юридического субъекта гражданского права означает, что существование этой должности обеспечивается на вечные времена связанным с этой должностью имуществом, которое и принадлежит должности как локализованной ветви церковного правительства. Что этот род юридических лиц возник в церкви, а не в государстве, это объясняется свойством духовных должностей, выводимых из божественного учреждения и следовательно не допускающих упразднения их или замены их другими должностями под другими названиями, что возможно по отношению к государственным должностям.
Однако, что касается главы государства, то уже римское право, как мы увидим ниже, различало имущество, принадлежащее принцепсу как таковому и переходившее от каждого императора к его преемнику, в отличие от остального имущества, которым император мог распорядиться по своему усмотрению, напр., в пользу других членов своей фамилии. В этом, несомненно, сказалась мысль об императорском престоле как постоянном юридическом учреждении, которое в лице своего носителя для области гражданского права имеет качество юридического субъекта[371]. О единоличных должностях, насколько они признаются положительным правом за юридические лица, точно так же, как об административных коллегиях институтов, нельзя сказать, чтобы они были представителями какого-то фиктивного, в действительности не существующего, лица[372]. Они суть общественные или даже публичные органы, с которыми и связывается олицетворение, делающее их цивильным центром имущественных отношений. Притом же некоторую теоретическую трудность для цивилиста может представлять лишь католическое jus canonicum, которое, как развившееся в эпоху господства фикции в юридической науке, олицетворило имущественные массы, связанные с разными должностями, кроме епископской. Напротив, напр., с точки зрения нашего церковного и гражданского права, не знающих никаких подобных олицетворений, кроме архиерейского дома, очень нетрудно прийти к мысли об общественной организации, так как архиерей стоит во главе объединенной совокупности лиц и учреждений, действующих в качестве его органов[373].
Между корпорациями и институтами в действительности существуют различные точки соприкосновения. Корпорацию принято определять как такое юридическое лицо, которое имеет своим субстратом союз физических лиц и за волю которого принимается соединенная воля всех членов корпорации. А напротив, институт определяется обыкновенно как такое юридическое лицо, субстратом для которого служит имущество, и за волю которого принимается воля учредителя, выраженная в учредительном акте. Насколько последнее неточно, было указано выше; но если бы даже учреждение возникало и в самом деле по воле только учредителя, а не по воле государства, то и в таком случае было бы неправильно говорить, что в гражданских сделках по купле-продаже, найму, поставке и т. п., которые собственно и имелись в виду гражданским правом при выработке понятия юридического лица, действует воля учредителя. Покупает и продает, нанимает и сдает внаем, конечно, не учредитель, а администрация, точно так же, как от администрации зависит прием бедных или больных в богадельни или в больницы и т. п. Но немного вернее и первое.
Скажем прежде всего о государстве. Древнее римское государство до императорского периода отождествлялось с populus romanus, который в своей организации был действительно корпорацией: в этой корпорации решающее значение имела воля народа, т. е. граждан в организованных комициях; магистраты же, сосредоточивавшие в своих руках отдельные ветви управления, производили свою власть из воли народа, причем все отношения корпорации регулировались публичным правом, и не делалось различия между государством как верховной властью и государством как собственником, кредитором и должником. Императорская власть заменила и комиции, и высших республиканских магистратов. Государство осталось то же самое, хотя организация его изменилась. Теоретически и власть императора производилась из полномочия народа: , - так говорится еще в институциях императора Юстиниана[374]. Практически же воля народа, раз проявившаяся в перенесении на императора высших республиканских магистратур, должна была потом потерять всякое значение, так что сенат, некоторое время заменявший комиции и разделявший власть императора, утратил это положение без всякого нового акта народной воли. Уже языческий император, причислявшийся к богам, стал в действительности источником всяких правительственных полномочий в государстве. К этому присоединились христианские воззрения. Апостолы учили, что власть происходит от Бога, и даже в языческом императоре видели орган божественного мироправления. На этой почве развилось церковное воззрение на царя как на помазанника Божия. Для корпоративной идеи не осталось никакого места: не соединенная воля народа, а власть свыше управляет через своих уполномоченных всеми делами государства, не исключая и имущественных его отношений, обособление которых от публичного права знаменательным образом совпадает с началом императорского периода. Но этого мало.
Даже и в новейших республиканских государствах, где палаты и президент производят свои полномочия из воли народа и где истинной верховной властью считается суверенный народ, было бы напрасно отыскивать корпоративную идею в ее чистом виде. Populus romanus, пока он не выходил из пределов города Рима, мог образовать корпорацию. Напротив, с распространением права гражданства на обширные массы населения других территорий, уже римское государство, даже если бы оно не испытало переворота и осталось республиканским, потеряло бы корпоративный характер, так как громадная масса граждан на пространстве целого государства оказалась бы в положении не членов корпорации, а дестинатаров правительственных учреждений. И в современных республиканских государствах избиратели, осуществляющие свое публичное правомочие при выборе депутатов в палаты, составляют всегда меньшинство граждан; кроме того, и сами избиратели, осуществив раз в течение известного периода времени свое правомочие, становятся в то же положение дестинатаров правительственных учреждений. Выше было упомянуто[375], какие контроверсы существуют между учеными относительно государственного имущества: одни говорят, что имущество принадлежит государству как корпорации, другие полагают, что государство ad hoc, т. е. для имущественных его отношений, превращается в институт, называемый фиском, казной, третьи учат, что само имущество государственное олицетворяется, так что под фиском нужно понимать олицетворенное государственное имущество. Но едва ли не проще всего было бы имущество считать имуществом, принадлежащим государству, т. е. государственной власти, которая управляет им через своих уполномоченных, причем для этих уполномоченных должностных лиц из их должностного полномочия вытекают права на ведение имущественных дел государства и на заключение гражданских сделок, а также обязанность блюсти интересы государства. В случае нарушения этих интересов государство, конечно, не оказалось бы фикцией и поступило бы с нарушителем должностных обязанностей по силе законов. Это имущество, принадлежащее государственной власти и служащее для удовлетворения государственным потребностям, нужно отличать от имущества, связанного с престолом и переходящего к каждому новому преемнику на троне, и, наконец, от этого последнего - личное имущество царствующего государя, которым он может распоряжаться по своему усмотрению.
Перейдем теперь к так называемым публичным корпорациям. Мы не будем говорить о церквах, которым обыкновенно в западной юриспруденции усвояется значение публичных корпораций, и которые на самом деле могут давать очень мало места корпоративному элементу. Только в евангелической церкви корпоративный строй получил значительное развитие[376]. В римско-католическом церковном праве нечто подобное развивалось под именем капитула. Но, как справедливо замечает Гирке[377], капитул по своему существу был всегда церковным институтом, хотя и с корпоративным устройством. Корпоративный элемент состоит здесь на служении духовному институту, который получает свое бытие свыше и извне; капитул существует не ради себя самого, а ради епископской церкви; поэтому даже и особая юридическая личность, признанная за капитулом, есть не что иное, как получившее самостоятельность разветвление церковной личности. Еще более институтный отпечаток носят монастырские корпорации, так как монахи, не имеющие полной гражданской правоспособности, сами по себе не могли бы составить и корпорации, и если в действительности они проявляют жизнь в корпоративных формах (напр., в избрании на должности, в обсуждении разных вопросов), то лишь как органы института, с которыми связывается юридическое олицетворение. В пример публичных корпораций возьмем городские общины. Во-первых, далеко не все граждане имеют активное избирательное право, так что многие не участвуют в корпоративном строе и остаются в положении дестинатаров, в пользу которых действует городское управление. Во-вторых, общее собрание гласных или дума не есть такое корпоративное собрание, соединенная воля которого имела бы решающее значение при заключении всяких гражданских сделок. Заключение гражданских сделок от имени города, равно как и другие детали городского управления, входят в компетенцию управы, дума же при этом имеет значение не столько инстанции непосредственно действующей, сколько инстанции разрешающей, контролирующей и расширяющей компетенцию управы относительно таких дел, в которых управа была бы некомпетентна. В-третьих, - и это самое главное, - оба городские органа существуют как учреждения, задачи которых указаны государством. Государственные законы, в которых начертаны права и обязанности органов городского самоуправления, означены цели, к которым они должны стремиться, потребности, которым они должны удовлетворяться, а также и средства, которыми они могут располагать, имеют такое же значение для городских администраторов, какое имеет учредительный акт для администраторов заведения. Здесь новое доказательство неправильности того положения, что в институтах, в отличие от корпораций, действует воля учредителя. Воля учредителя делает не более того, что делает городовое положение: указывая цели и средства, воля учредителя точно так же не делает излишней волю городских администраторов при управлении делами городского хозяйства. Те и другие действуют своей, а не чужой волей, но ограниченные высшей волей, указавшей им пределы движения установлением целей и средств к достижению этих целей.
Если мы обратимся теперь к обществам не публичного характера, преследующим разные общественные цели независимо от органов государственного правительства, за которым остается лишь общее право надзора, клонящееся к тому, чтобы общества не нарушали государственных законов, то и в этих обществах мы заметим черты, сближающие их с институтами. И чем сложнее состав общества, чем шире разветвилась его деятельность, тем яснее выступают эти черты. Управление делами обществ принадлежит обыкновенно советам, правлениям и т. п., т. е. сравнительно небольшому числу лиц, уполномоченных к тому обществами, почтившими их своим доверием. Допустим, что здесь нет дестинатаров, что каждый член общества по крайней мере в том смысле осуществляет свое корпоративное право, что не только участвует в избрании администрации, но и имеет голос в общем собрании, которое выслушивает отчет о деятельности администрации и следовательно контролирует эту деятельность, а также дает свое согласие на принятие таких мер, которые изъяты из компетенции администрации. Тем не менее нельзя не видеть, что само управление делами ведется таким же порядком, как и управление делами институтов. Сходство еще далее увеличится, если принять в соображение, что и каждое частное общество имеет свой устав, играющий такую же роль в отношении к обществу, какую играют законы для публичных корпораций и учредительный акт для институтов. О некоторых обществах можно даже сказать, что они имеют вполне институтный характер, так что получается ясно распознаваемый тип корпоративного института. Если, напр., частный благотворитель учреждает на свои средства приют для малолетних преступников, то едва ли кто-либо будет отрицать, что учрежденный приют подойдет под категорию институтов, или, еще точнее, заведений. Но то же самое может сделать и общество, т. е. целый союз лиц, члены которого своими периодическими взносами доставляют средства для возникновения и для дальнейшего существования института. Устав такого общества имеет буквально такое же значение, как и учредительный акт заведения, основанного по воле частного лица на его частные средства. То же самое нужно сказать о попечительствах для вспомоществования недостаточным студентам, ученикам и т. п. И вообще уставы, которыми нормируется жизнь даже и частных союзов, показывают, что отстаиваемое многими цивилистами противоположение между корпоративной волей как имманентной союзу, и институтной волей как трансцедентной в действительности сильно ослабляется. Наконец, и история засвидетельствовала близкое соприкосновение институтов с корпорациями, представляя нам примеры перехода одного типа юридических лиц в другой. Так мы проследили превращение корпоративного римского государства в институтное. Затем известно, что средневековые университеты были первоначально корпорациями учащихся, или учащих, или тех и других вместе[378]; в новое же время университеты сделались государственными учебными заведениями. Наоборот, институтное церковное имущество католической церкви в странах, принявших реформацию, превратилось в корпоративное имущество, так как субъектом церковного имущества была признана в этих странах церковная община как корпорация[379].
Если, таким образом, не подлежит сомнению близкое соприкосновение институтов с корпорациями и корпораций с институтами, то отсюда нужно заключить о возможности установления общих признаков, ввиду которых те и другие одинаково подводятся под понятие юридических лиц. Римское право знало только союзы лиц, как юридические субъекты, и возникшие в христианское время богоугодные заведения подводило под то же понятие союзов (universitates, corpora, collegia). Средневековая юриспруденция держалась за то же самое понятие, хотя оно еще менее соответствовало юридическим формациям действительной жизни, чем в христианском римском государстве. Западноевропейская юриспруденция нынешнего столетия провела резкую черту различия между видами юридических лиц: в одних субстрат есть союз физических лиц, соединенная воля которых принимается за волю юридического лица; в других субстрат есть имущество, а за волю их принимается воля учредителя. Общая же черта, ввиду которой корпорации и институты подводятся под одно понятие юридических лиц, есть главным образом отрицательная, именно то, что и те и другие суть юридические лица, не будучи естественными человеческими лицами. Эта отрицательная черта сходства не возбуждала ни в ком никаких сомнений; напротив, что касается положительной характеристики, обобщающей оба вида юридических лиц, единства взглядов в юриспруденции не составилось и до сих пор, как можно видеть из сделанного выше исторического очерка развития понятия о юридических лицах. Из разных дефиниций юридических лиц наиболее удачными нужно признать те, по смыслу которых юридические лица суть , , . Общая положительная черта сходства между институтами и корпорациями действительно заключается в том, что те и другие суть общественные организации как организованные соединения людей в одно целое для преследования целей, выходящих за пределы индивидуальной сферы. Те и другие одинаково преследуют достижение общественных и следовательно государственных задач в широком смысле слова, так как все общественные задачи, не выходящие за пределы земного благополучия человека и человеческого общества, обнимаются всеобъемлющей целью государства. Поскольку и церковь с ее институтами содействует государственному порядку и следовательно земному благополучию человека, постольку и церковные институты обнимаются целью государства, которое и вводит их в публичный строй и придает им не только существенное значение, которое они сами по себе имеют, но публичное значение. И корпорации, и институты одинаково одарены волеспособностью и дееспособностью, необходимыми для достижения их целей. Действующие в них органы действуют на основании полномочия, выводимого из должности или из общественного избрания, или из того и другого источника. Эти органы, как со стороны их общественных функций суть нечто единое, подобно всем коллегиальным учреждениям государства, о фиктивной природе которых никто никогда не говорил, и в области гражданского права являются единицами, которые олицетворяются, т. е. в области гражданского права рассматриваются наравне с физическими лицами, как другой род юридических субъектов. Связное целое, составляющееся из наличных членов и органов этих общественных организаций, в их связи и единстве, есть субъект имущественных прав, точно так же, как в последовательном течении времени сменяющие их члены и органы равным образом в их связи и единстве, будут субъектами за время их существования. Это связное целое, это органическое единство или организованное соединение можно без всяких колебаний называть организмом, - даже более того: едва ли есть какая-либо возможность вывести из словоупотребления глубоко укоренившиеся и сделавшиеся неизбежными названия и в применении к союзным единствам и к должностям. Еще апостол Павел не нашел другого слова для обозначения христианского религиозного союза, кроме слова . Каждый христианин, получающий особый дар и проходящий особое служение на пользу общую, есть член, а все члены вместе составляют одно тело: членов много, а тело одно[380]. Споры же о том, есть ли общественное тело или общественный организм особое , можно просто считать отголосками средневековых препирательств между номиналистами и реалистами. Если мы представляем себе связанные члены как единство, то для этого представления не требуется никакой фикции и никакого вымысла, так как наше представление вполне соответствует действительности.
Бирлинг утверждает, что и в ранние исторические эпохи, непривычные к фикциям, дело не обходилось без фикций, так как олицетворялись Бог, святые, ангелы, добавляя при том же, что для юриста оперирование над фикциями обязательно, так как фикции вошли в положительное законодательство и следовательно составляют материал, подлежащий научно-юридической разработке. Но надо полагать, что для верующего человека Бог, святые, ангелы во все времена были не фиктивными, а реальными существами и что именно вера в реальное их бытие служила основой для их юридического олицетворения. Что же касается фикций, как положительного материала, внесенного в законодательство, то ведь можно указать и такие законодательства (как, напр., наше), которые совершенно неповинны ни в каких фикциях, и уже отсюда можно заключать, что общее принципиальное оправдание необходимости фикции невозможно.
То обстоятельство, что в естественном организме - лице органы суть лишь исполнительные орудия одушевляющего их психического единства, тогда как в общественном организме членами являются люди, которые сами по себе суть самостоятельные лица, имеющие свои самостоятельные индивидуальные цели и интересы, напрасно выставляется в виде возражения против органической природы юридического лица. Обстоятельство это, самое большое, может свидетельствовать лишь о том, что наш язык не имеет другого, более точного названия для обозначения своеобразного общественного организма со своеобразными общественными органами, которые, как выразился Гирке, , которые . Возражают затем, что орган, по самому его понятию, не может иметь воли, а может быть только исполнительным орудием, между тем как, говоря об органах юридического лица, мы приписываем им волю и смотрим на эту волю как на волю юридического лица. Этим возражением действительно указывается на некоторую логическую погрешность в построении органистов. Правильнее было бы в органическом составе юридического лица различать тех, кто образует волю, чья воля есть воля юридического лица, от органов в тесном и собственном смысле, которые лишь исполняют волю. Такое различие было бы полезно, между прочим, и в том отношении, что предохранило бы, напр., от неправильного взгляда на монарха как на государства, а также от бесполезных рассуждений о и . Те, в ком совершается процесс волеобразования юридического лица, осуществляют собственной волей собственные права, принадлежащие им как воленосителям юридического лица, и при этом неуместны какие-либо сравнения с опекунами как законными представителями, осуществляющими чужие права.
Книп, который не видит в юридическом лице ничего, кроме отдельных людей с сособственностью и с непосредственным представительством и кроме единого имущественного управления, приводит следующий пример. Из 100 членов корпорации на собрание, в котором обсуждается вопрос о заключении купли-продажи, явилось 80; из них 45 членов высказались в пользу заключения договора, 35 против, в том числе три члена правления; на основании решения большинства договор заключается правлением. Тут, как говорит Книп, правление есть представитель корпорации в двояком виде: представитель 45 членов в таком виде, что приводит в исполнение их волю, представитель остальных (считая в числе их не только 35 членов, подававших голоса против, а и отсутствовавших, и будущих членов) в таком виде, что на волю их не обращает никакого внимания[381]. Хорош представитель! Ясно, что тут мы имеем дело не с представительством, а с организацией, в которой волевое решение вырабатывается и приводится в исполнение на особых основаниях, а не началах представительства. Что процесс образования воли, пока он не дойдет до окончательного решения, может пройти различные стадии, причем различные воленосители могут высказываться в различных смыслах, это может свидетельствовать только о сложности общественной организации, а может быть и о несовершенстве ее, и ничего не говорит против . Иногда и при заключении сделок между естественными лицами окончательному изъявлению воли предшествуют разные стадии, напр., при аукционной купле-продаже или при заключении договоров между отсутствующими.
Что касается Книпа, то она замечательным образом опровергается там, где ее, по-видимому, всего скорее можно бы было ожидать найти, - в области отношений между отдельными государствами, входящими в состав германской империи: империя имеет имперский фиск, которому принадлежат разные движимые и недвижимые вещи, почтовые здания и казармы, корабли и железные дороги, лошади, запасы оружия и провианта и проч., и ни к одному из этих предметов неприменимы цивильные принципы о сособственности. Имперский фиск заключает бесчисленные договоры купли, найма и займа, и ни по одному из этих договоров отдельные государства не управомочиваются и не обязываются pro ratа. Имперский фиск ведет бесчисленные гражданские и уголовные процессы, из которых для отдельных государств не вытекает ни прав, ни обязанностей[382]. Оказывается, таким образом, что не только индивиды, составляющие государство, не суть сособственники государственного имущества, а и самые государства, как скоро они входят в качестве членов в высшее целое, не могут претендовать на сособственность. , которое Книп ставит на место юридического лица в поправку построения Иеринга и которое чуждо каких-либо органических отношений к индивидам - , представляет мудреную юридическую загадку. Почему, наприм., государство не могло бы для каждой совокупности индивидов, которую принято называть корпорацией, установить единое имущественное управление, состоящее из государственных чиновников как законных представителей этих индивидов? A как скоро Книп чувствует себя вынужденным признаться, что в общине из 1000 членов он имеет дело не с тысячей только отдельных людей, а с союзом, состоящим из тысячи людей, в котором есть повелевающие и есть повинующиеся и проч., то тем самым впускает в дверь ту самую общественную организацию, которую он с достойными лучшего дела усилиями выпроваживал в окно. Ссылка на , которую он имел неосторожность сделать, обращается также против него. Аккорд, рассуждает Книп, не есть самостоятельный тон, а только связь тонов; но тоны или звуки, в отдельности взятые и связанные лишь внешним образом без гармонического сочетания, дадут в результате не музыкальный аккорд, а галиматью.
Германистов было бы несправедливо упрекать в том, будто бы волю юридического лица они понимают как сшивок из отдельных воль членов, составляющих это юридическое лицо. Не сшивок и не сумма отдельных воль отстаиваются ими, а новая и особая воля, порождаемая союзным целым. Для многих членов эта новая воля может не совпадать с их индивидуальной волей; возможно даже, что благодаря взаимным уступкам и компромиссам боровшихся желаний окончательное волевое решение не будет совпадать ни с одной из индивидуальных воль. Спрашивается, не лучше ли было бы отказаться от искания воли как от занятия праздного с точки зрения цивилиста, и не достаточно ли ограничиться , , , и т. п.? Едва ли достаточно. Искание воли проистекает не из праздной метафизики и не из теоретических увлечений соблазнительной параллелью между естественным и юридическим лицом, а из практически важного желания поставить волевые решения, управляющие жизнью юридического лица, во внутреннюю связь с организацией его, видеть в этих волевых решениях продукт деятельности самой организации, хотя бы и ограничиваемой, в большей или меньшей мере, высшей волей. С точки зрения и т. п. едва ли бы можно было возразить что-либо против превращения всех союзов в центры интересов с единым управлением из государственных чиновников, в особенности же против превращения всех самоуправляющихся союзов на территориальной основе в географические округа с центром интересов в каждом округе и с приуроченным к этому центру, поставленным на служение ему государственных или церковных должностных лиц. Напр., для церковных приходов как юридических лиц разница будет немалая, смотреть ли на приход как на географический округ с приходским храмом как центром интересов и с поставленным на служение этому центру священником или как на церковно-общественную организацию, в которой волевые решения (конечно, в меру предоставленного приходам самоуправления) составляются при участии церковно-общественных элементов. и потому не избавляет нас от труда отыскивать волю, что и в имущественных отношениях естественного лица - человека может оказаться несколько , напр., у коммерсанта, имеющего несколько предприятий, фабрик и заводов в разных местах с особым управлением в каждом, или у землевладельца, имеющего несколько в разных местах с в каждой. Наконец, довольствуясь и устраняя вопрос о воле, мы едва ли могли бы выставить серьезные возражения против олицетворения вещей, а напротив, должны бы были согласиться с тем, что нет таких субстратов, которые сами по себе требовали бы признания, или напротив, сами по себе исключали бы признание их юридическими лицами.
Заявивший себя горячим противником , Бернатцик своим сочетанием волевого и целевого моментов, как он выражается, не сказал ничего нового в том отношении, что и защитники догмата воли никогда не отрицали, что юридические лица существуют и действуют в <эпользу известных целей. Сказать, что , может, пожалуй, и любой защитник догмата воли. Напротив, конечно, он не согласится с Бернатциком в том, что, , - но последнее положение едва ли вяжется и с собственными рассуждениями Бернатцика.
Не лишено интереса то отношение, в которое стало новое германское уложение к вопросу о природе юридических лиц. Теория ли фикции положена в основу его ферейнового права или теория корпорации (Ge-nossenschaft) как реального образования, хотя не телесного, однако духовного, созданного человеческою волею и исполненного таковой, следовательно волеспособного, спрашиваеть Эк в своих [383]. Первый проект, говорит Эк, склонялся к теории фикции. Второй проект и окончательная редакция избегают занять определенную позицию. Любопытно в § 26 выражение: (Vorstand hat die Stellung eines gesetzlichen Vertreters), а в первом проекте было сказано: (Der Vorstand ist der geset-zliche Vertreter der Körperschaft)[384]. Разные детали и в уложении все еще говорят в пользу теории фикции: правоспособность ферейна возникает лишь благодаря содействию государства и при известных обстоятельствах, но распоряжение государственной власти прекращается, так что, следовательно, проистекает от государства; для совершения действий ферейн нуждается в представителе, как и недееспособный субъект; при ответственности ферейна за вредоносные и законопротивные действия виновником их признается не ферейн, а правление или общее собрание членов. С другой стороны, перевешивают признаки противоположного воззрения, что ферейн не фингируется, а в действительности существует как лицо, что люди служат ему в качестве органов, и через посредство этих органов он действует. В § 104, где перечисляются недееспособные лица, о ферейнах не упоминается; поэтому ферейны не имеют никаких привилегий в отношении погасительной и приобретательной давности. В § 45 представители ферейна прямо называются органами его и, следовательно, понимаются не в том смысле, как опекун или попечитель недееспособного. В особенности же ферейны ответствуют за вред, причиненный их представителями, в большем объеме, чем другие лица за действия своих представителей. Таким образом, говорить Эк, материально и в практически важнейших положениях перевешивает теория реальной личности ферейна, которая поэтому и должна быть положена в вид научной основы для уложения, так что выражение (Vertreter) для обозначения органа ферейна, строго говоря, неудачно, - нужно бы было везде говорить о . - Признаки теории фикции в уложении, как кажется, еще более слабы, чем думает Эк. Ведь даже сам Гирке не говорит, что всякий ферейн непременно есть юридическое лицо и что одобрение государства есть признак фикции. А то, что говорится в уложении о , сильно сближает последние с [385], т. е. одобренными государством, так что сама собой является мысль: возможно ли, чтобы ферейн, фактически действовавший в виде союзной организации, после того, как получил надлежащее одобрение, превратился бы в призрак?[386]
Выше было объяснено, что и институты, наравне с корпорациями, суть организованные соединения индивидуальных сил для достижения известных общих целей, и что в этом именно и состоит та положительная черта сходства, благодаря которой корпорации и институты подводятся под одну категорию юридических лиц в отличие от категорий индивидуальных людей или естественных лиц. Насколько корпоративная организация рассчитывается на продолжающееся и непрерывающееся достижение цели, можно сказать, что и корпорация усвояет себе институтные черты как учреждение для общественных целей. Но с этого же пункта начинается и различие между корпорациями и институтами.
Всякий институт всегда учреждается для преследования постоянной цели, требующей непрерывающегося достижения, т. е. такой цели, о которой никогда нельзя сказать, что она достигнута и исчерпана, и которая во все будущие времена должна достигаться точно так же, как она достигалась в прошедшем и достигается в настоящем, если только не последует перемены в фактических предположениях, при которых учрежден институт; например, может случиться, что цель, которая казалась полезною при учреждении института, впоследствии может утратить этот свой характер, или, напр., институтное имущество будет уничтожено вследствие каких-нибудь событий.
Из корпораций такое постоянное существование имеют только те, которые имеют публичное значение, которые занимают определенное место в строе государственных учреждений и которые, следовательно, должны иметь столь же постоянное существование, как постоянна вверенная им функция государственного управления, причем само собою разумеется, что при изменении в государственном строе и при замене одних органов другими под другими названиями место прежней организации должна занять новая, которая будет продолжать деятельность прежней, поскольку функция осталась та же самая. Таковы городские, земские, сословные корпорации, которые, будучи корпорациями, в то же время занимают определенное место в строе государственном. Другие общественные союзы могут задаваться целями, достижимыми в течение более или менее продолжительного периода времени, напр., осуществлением какого-нибудь общеполезного предприятия, и с достижением этой цели прекращают свое существование, а равным образом возможно и то, что общества, возникшие свободно, по собственному почину, даже и не достигнув цели, или, находя свои средства недостаточными для достижения хотя бы и не преходящей, а постоянной цели, могут свободно же и по собственному почину прекратить свое существование.
Отсюда, по-видимому, должен возникать вопрос, можно ли принимать за субъект гражданских прав наличную организацию общества или института без явной опасности для общественного и институтного имущества? Можно, как кажется, отвечать на этот вопрос утвердительно, если мы только отрешимся от представления о собственности как о дискреционной власти собственника распоряжаться имуществом по его усмотрению. Русскому гражданскому праву известен институт ограниченной собственности в так называемых заповедных и майоратных имуществах и отчасти в родовых имениях, поскольку владелец родового имения ограничивается в распоряжении родовым имением. Едва ли можно отказывать владельцу заповедного имения в правах собственности, и однако отсюда не следует, чтобы владелец мог распоряжаться как ему угодно заповедным имением: он должен распоряжаться им в сообразность закону, которым учреждено это имение и которым определены те границы, в которых может свободно двигаться наличный владелец имения. Наличный владелец имеет в виду, что имение в целости должно перейти к его правопреемнику, причем нет надобности конструировать наличного владельца со всеми его будущими правопреемниками для того, чтобы отыскать какой-либо идеальный субъект прав, отличный от наличного владельца. Собственность этого последнего не есть собственность фиктивного лица, а есть собственность в действительности существующего лица, но ограниченная законом в интересах правопреемников, которые будут такими же реальными лицами, как и наличный владелец. В своде законов российской империи[388] говорится, правда, что ; но отсюда не следует заключать, что закон признает собственником заповедного имущества род как юридическое лицо, именно как олицетворенную мыслимую совокупность всех членов рода, постоянных и будущих. Если бы это было так, то закон не назвал бы наличного владельца собственником, потому что собственность юридического лица не есть собствен-ность отдельных членов, его составляющих. Мысль закона не более и не менее как в том состоит, что наличный владелец есть собственник, но собственник, ограничиваемый в осуществлении своей собственности интересами будущих правопреемников. А в последнее время, с изданием закона 25 мая 1899 г. о временно заповедных имениях, эта мысль выступила еще яснее.
Из сказанного нет надобности делать непременно тот вывод, что имущество юридических лиц есть имущество заповедное или тождественно с заповедным[389], но проведение параллели между тем и другим вполне естественно. Для нас важно именно знать, что гражданским правом допускается возможность существования такой собственности, собственник которой ограничивается в распоряжении ею ввиду интересов будущих правопреемников. Общественные власти и органы, администраторы заведений и должностные лица, занимающие в данный момент известную должность, с которой связана известная имущественная масса, в качестве именно таковых органов, администраторов, должностных лиц, а не в качестве частных лиц, преследующих свои частные интересы, владеют корпоративным, институтным и должностным имуществом в сообразность государственным или церковным законам, статутам или уставам, ограничиваемые в своих распоряжениях интересами настоящих и будущих членов общества, настоящих и будущих дестинатаров, будущих преемников в должности, вообще же в тех видах, чтобы данный публичный или общественный орган действовал, не прерывая указанной ему объективным правом публичной или общественной функции. Римские юристы находили же возможным называть наследником не только то лицо, которому по намерению наследодателя должно было достаться наследство (heres fideicommissarius), но и то лицо, которое должно было получить наследство лишь затем, чтобы вручить его кому следует, и на добросовестность которого рассчитывал наследодатель (heres fiduciarius). Организация юридического лица, состоящая в данный момент из таких-то и таких-то физических лиц, точно так же может быть рассматриваема как субъект - фидуциар, имеющий в виду интересы позднейших организаций и поколений. Опасности для общественных интересов эта конструкция не представляет, так как всякая общественная организация, получившая юридическое олицетворение, не бесконтрольно распоряжается имуществом, в корпорациях же непубличного характера даже и все общество в полном составе имеет возможность до известной степени быть активным членом организации. Об опасности здесь можно говорить не более, чем по поводу прохождения любой должности любым должностным лицом. Злоупотребления возможны всегда и везде, но источник едва ли в теоретической конструкции. А между тем указанная конструкция избавляет от необходимости прибегать к неестественным построениям, каково олицетворение цели или имущества, признание юридических лиц, в противность опыту и здравому смыслу, недееспособными, неправильное игнорирование других сторон в жизни и деятельности юридических лиц, кроме имущественной.
Любопытно, что теория фиктивного олицетворения цели, созданная в средние века, разрабатывалась только в немецкой литературе. Французская юриспруденция, напротив, никогда не обнаруживала склонности углубляться в тонкости этой теории: допуская олицетворение в римском смысле разных союзов и учреждений, французские юристы (а равно и бельгийские) принимают эти союзы и учреждения за субъекты прав, отличные от лица физического, и в общем, конечно, стоят на почве фикции, называют юридические лица "PERSONNES purement fictives" (Демоломб), или (Лоран), но воздерживаются от всякого анализа их природы и ограничиваются исследованием и интерпретацией относящихся к ним постановлений положительного права[390].
Не менее любопытно также то обстоятельство, что около пятнадцати лет тому назад Серман, француз (швейцарский)[391], предпринявший исследование об юридических лицах, по ознакомлении с теориями всех выдающихся германских ученых пришел к тому выводу, что истинный субъект прав в лице юридическом суть те лица, волю которых мы видим постоянно действующею и определяющею всякий раз, как дело идет о помещении капиталов, об отчуждениях, о приобретениях и т. д., одним словом, органы или администраторы. Не значит ли это, спрашивает Серман, отдать имущество на произвол этих лиц? Исход не неизбежный, отвечает он. При таком взгляде администраторам не предоставляется больших прав, чем по большей части других теорий. Право есть власть, но не беспредельная. Обыкновенные права, предоставляемые индивидам ввиду их интересов, находят свой предел в сосуществовании других прав, предназначенных для удовлетворения других интересов. Даже самое право собственности, наиболее полное из всех, отдает вещь в распоряжение того, кто обладает ею, лишь постольку, поскольку он, делая из нее употребление, не затрагивает прав других. Права же, которые мы считаем возможным рассматривать как принадлежащие администраторам, находят еще более тесный предел не только в сосуществовании других прав, но и в том факте, что самые эти права должны осуществляться не в интересе самих субъектов их, но в интересе более или менее им чуждом. В области права имущественного, продолжает Серман, всякие права, как вещные, так и обязательственные, имеют своим последствием доставление нам известных выгод, экономических или материальных, поставление нас с вещами внешнего мира, с имуществами в отношение прямое или непрямое, которое дозволяло бы нам пользоваться ими для осуществления наших интересов. Этими имуществами субъект прав может пользоваться для удовлетворения своих собственных нужд (это обыкновенный случай) или употреблять их ввиду внешней цели.
В юридическом лице это исключение становится правилом, так что администраторы, субъекты прав обязаны посвящать корпоративной или институтной цели те имущества, в отношении к которым воля их имеет определяющее значение. Возьмем, напр., собственника земли. Он может обращать доходы с имения на собственное потребление, но может тратить их и на внешнюю какую-либо цель, напр., на раздачу бедным. Допустим теперь, что последнее не есть добровольно взятое на себя землевладельцем дело, от которого он мог бы отказаться, а обязанность, признанная и возложенная законом: мы получим здесь институт. Право на землю в этом случае не есть право собственности, потому что обладатель его не имеет jus utendi et abutendi, тем не менее он остается субъектом права на эту вещь. Его воля рассматривается всегда, как определяющая в отношении к данной вещи, в противоположность другим волям, - только власть, предоставленная этой воле, не есть власть абсолютная, а ограничена в осуществлении известным направлением: лицом к лицу с нею стоит обязанность употреблять вещь и доходы с нее на преследование определенной цели. Таким образом, истинный отличительный характер прав администраторов состоял бы в том, что они ограничиваются обязанностью употреблять так или иначе вещи, находящиеся в обладании их субъектов. Обязанность эта не устанавливает цивильного обязательства, она не соответствует какому-либо праву, которое бы принадлежало третьему. Это есть долг моральный, но признанный правом, которое требует исполнения его. Это есть факт, имеющий сингулярную природу, но не невозможность и не аномалия; из сингулярной природы вытекал бы тот вывод, что в области вещных прав право собственности, как право употреблять и злоупотреблять, не принадлежит администраторам, которые могут употреблять имущество юридического лица только ввиду его цели, а не распоряжаться по собственному усмотрению. В этом смысле можно сказать, говорит Серман, что имущества юридических лиц суть имущества без собственников или что администраторы имеют собственность формальную и номинальную, т. е. в отношении к третьим, но не собственность материальную и экономическую. В отношении к правам обязательственным администраторов можно бы было считать истинными кредиторами в том смысле, что они одни могут приобретать права требования для юридического лица и требовать экзекуции, но эти права имеют особую природу, ибо субъекты их должны употреблять сумму, на которую простирается требование, в пользу корпорации. В пассивных обязательствах юридического лица точно так же можно бы было представлять администраторов должниками в том смысле, что к ним одним лично обращается экзекуция; но так [как] долги эти заключены не в их интересе, а исключительно в интересе внешней цели, они не обязаны уплачивать их из собственного имущества.
Окончательный вывод, к которому приходит Серман, заключается в том, что истинный субъект прав в лице юридическом - не определенное какое-либо раз навсегда лицо, но индивиды, определяемые тем фактом, что они находятся в тот или другой момент в таком или другом положении, по аналогии с тем, что мы видим в сервитутах, т. е. субъекты не суть определенные раз навсегда лица, а суть лица, определяемые устройством: эти лица пользуются, ввиду цели, известными правами, которые можно назвать правами администрации, в фикции же нет никакой надобности. В подкрепление своего воззрения Серман ссылается еще на то обстоятельство, что англичане и американцы не знакомы ни с олицетворением цели, ни с олицетворением имущества, а просто-напросто олицетворяют орган института или кураторов[392].
Последнее обстоятельство и в самом деле любопытно и служит к подтверждению выше сделанного замечания, что теория фикции, возникшая в средние века, нашла себе прием и защиту только в немецкой литературе, да и то, как выше было разъяснено, весьма многие из немецких юристов стараются изгнать фикцию из учения об юридических лицах. Впрочем, собственную аргументацию Сермана нельзя признать ни ясной, ни последовательной, ни убедительной. Справедливо, что собственность не необходимо понимать, как безграничное jus utendi et abutendi. Напротив, неверен взгляд, будто обязанность администраторов по управлению имуществом юридического лица есть долг моральный. Не говоря о тех ассоциациях, которые германистами называются Genossenschaften, где с интересами корпорации как целого тесно связываются интересы отдельных членов, даже и в отношении к администраторам общеполезных институтов нельзя было бы сказать, что интересы заведений суть нечто чуждое администраторам их. Правда, интересы эти не суть интересы эгоистические, но это не мешает администраторам вкладывать в администрацию весь запас разумения и сил, так сказать, всю душу. Серман незнаком с идеей юридических лиц как общественных организаций: отдельные администраторы, вступая в ту или другую общественную организацию в качестве членов проникаются интересами этой организации как своими собственными, и исполнение ими обязанностей административных есть не только нравственный долг, но и обязанность должностная, общественная или государственная, которая в том же смысле и в той же мере носит на себе юридический характер, как и обязанности всех лиц, состоящих на всякого рода государственной и общественной службе.
Сальковский, Гирке и др. совершенно правильно рассуждают в этом случае, что в самом человеке нужно различать индивида с его индивидуальными интересами и члена общения с его общественными интересами. Различать затем собственность формальную или номинальную от материальной или экономической можно лишь в том смысле, что собственность олицетворяемых общественных организаций есть собственность ограниченная, подобно тому, как ограничена собственность владельца заповедного имения, и что формальный элемент собственности, усвояемой юридическим лицам (устранение всех третьих лиц от неправомерного влияния на эту собственность путем виндикации и негаторного иска) выступает на первый план, тогда как материальный элемент понятия собственности в применении к юридическим лицам (пользование и распоряжение) ограничивается целесообразным извлечением выгод из наличного имущества и вообще целесообразным управлением, но не в том смысле, что имущества юридических лиц суть имущества без собственников, как это допускает Серман с явным самопротиворечием себе самому. И чем более данная общественная организация принимает публичные черты, тем более суживаются правомочия, составляющие материальный элемент понятия собственности, тем более даже неподвижный характер приобретает наличное имущество данной организации как учреждения, преследующего постоянную цель и удовлетворяющего одной из непрерывающихся потребностей государственной жизни, а поэтому нуждающегося в постоянных средствах и в прочном материальном обеспечении, на которое наличная администрация должна смотреть только и исключительно с точки зрения целесообразного управления, а не с точки зрения частного собственника, имеющего jus utendi et abutendi.
Сравнение, наконец, имущества юридических лиц с предиальным сервитутом бесполезно с точки зрения уяснения и, кроме того, рискованно в том отношении, что сравнение это может повести к ложной мысли об олицетворении самого имущества. Известно, что некоторые юристы считают самые поземельные участки субъектами сервитутного права и таким образом включают praedia в ряд юридических лиц[393]. Связь сервитутного права с имением, независимо от смены владельцев этого имения, все равно как связь права требования с бумагой на предъявителя, независимо от смены держателей этой бумаги, отнюдь не делает этого имения, и следовательно вещи, лицом. Установленное выше понятие об юридических лицах как общественных организациях предохранит нас от подобных ненужных и неприличных персонификаций.
С Серманом невольно просится на сопоставление итальянский ученый Джорджи, автор многотомного исследования об юридических лицах вообще и о каждом виде их в особенности (государство, провинция, община, общество, институт). На этом исследовании полнее, чем на какой-нибудь другой итальянской юридической работе, отразилось влияние немецкой научной мысли нынешнего столетия. Джорджи - решительный противник Савиньи, Бринца, Цительмана, Больце, Иеринга - делает много более или менее метких критических замечаний по адресу названных и других ученых, подробно излагая и разбирая их мнения, и заявляет себя юристом-социологом, в глазах которого область социологии обнимает собою и юридические дисциплины. Учение об юридических лицах не есть исключительно ни частноправовое, ни публичное, по мнению Джорджи, а занимает средину между тем и другим, служа для них как бы обручальным кольцом. Индивид и общество, по свидетельству разума и истории, имели общее происхождение, так как природа заповедала человеку жить вместе с подобными ему, делая из общества неизбежное средство к развитию человеческой жизни. И так как общество есть совокупность людей мыслящих и желающих, то отсюда получается организм этический, так что и общество человеческое, подобно отдельным людям, его составляющим, имеет свои права и обязанности. Если правильно, что только человек есть возможный субъект прав, то субъект этот представляется в двух видах: человек индивидуальный и человек общественный.
Анализируя понятие universitatis, Джорджи находит в ней: 1) совокупность элементов или моральных сил, т. е. людей, управляемых законом долга, 2) упорядочение этих элементов настолько, что из них составляется одно целое, которое достигает общей цели, сообразующейся с тем же законом долга, и распределяет между различными элементами социального тела права и функции ввиду потребностей целого. Итак, universitas есть реальность, если понимать это слово не как синоним вещи, подлежащей внешним чувствам, а как противоположность чистому порождению фантазии. Собирательное единство, если и не есть физический организм вроде животного или растения, есть тем не менее моральное существо, столько же истинное и действительное, как телесные организмы. Этот организм есть часть природы и часть человека, и в природе человеческой, если не физической, то моральной, находит для себя условия рождения, жизни и прогресса. Придайте этому собирательному существу (ente collettivo) осуществление частных прав и получите юридическое лицо, говорит Джорджи.
Несомненно, государство, провинция, коммуна осуществляют главным образом публичные права, но, осуществляя их, они не облекаются в ту одежду, которую, основательно или неосновательно, принято называть юридической личностью. Теперь принято говорить, что собирательные существа суть юридические лица лишь постольку, поскольку они jure privatorum utuntur: не особенно точно это, но Джорджи склоняется перед обычным словоупотреблением. И все-таки не следует забывать, что, относясь к частному праву, юридическая личность не в малой степени входит и в публичное право, которое не только дает нормы относительно возникновения юридических лиц, но модифицирует частное право, приспособляя его к природе союзов, так что, пуская свои корни на почве частного права, учение об юридических лицах свешивается своими ветвями и листьями на почву публичного права[394].
Джорджи надеется, что он избежит того упрека, которому подвергались разные ученые за игнорирование другого класса юридических лиц - институтов (fondazioni). По его мнению, разница между corporazioni и fondazioni более кажущаяся, чем действительная, ибо в тех и других истинный субъект прав, принадлежащих собирательному лицу, есть всегда universitas personarum. Различие же между ними сводится к следующему: в корпорации соединение отдельных лиц возникает и существует одновременно с юридическим лицом, и самая цель, для достижения которой корпорации предоставляется осуществление частных прав, присуща корпорации с самого начала ее существования; напротив, в фундации общество, которое должно быть субъектом частных прав, уже раньше существовало, и фундацией делается не более и не менее, как только то, что обществу, уже раньше существовавшему, назначается новое имущество в добавок к тому, которое раньше у него было, с тем, чтобы лучше достигалась одна из целей общества. К указанному различию присоединяется еще другое: личный состав корпорации всегда известен, она всегда имеет определенный точный список своих членов (un albo noto circonscritto); в фундациях нет такой точности и определенности личного состава общества - это сам народ в более или менее широких границах и разветвлениях. Или, как в другом месте Джорджи поясняет свою мысль, фундации в большей степени удовлетворяют публичному интересу, направляясь прямо на служение общественное, чем корпорации, представляющие интерес более частный, чем публичный, и удовлетворяющие общей цели лишь известного числа индивидов, соединенных в одно целое в видах взаимного содействия. Субъект фундации есть неопределенное множество, человечество (sic), разделенное на государства и подразделенное на меньшие союзы в области национальных территорий. Так как фундация всегда представляет собой служение, общественный долг, публичный законный интерес, то имущества институтов светских и церковных принадлежат народу, от которого они произошли. По мнению Джорджи, было бы нелепо и смешно искать в fondazioni какого-нибудь другого субъекта, кроме народа, этого истинного учредителя и патрона всех фундаций публичного происхождения, каковые фундации в действительности суть не что иное, как различные физиономии этой обширной и многообразной личности[395]. Но даже и фундации частного происхождения не останавливают итальянского ученого юриста: о них нужно сказать то же самое, только для избежания бюрократической централизации и медленности рекомендуется установление местной администрации. Каждый такой институт будет публичным служением, обособленно организованным (un publico servig-gio separatamente organato), и скрытым субъектом (il soggetto latente) остается государство, т. е. политически организованный народ (lo stato che à dire il popolo politicamente organato). Всякая фундация есть дарение народу cum onere или sub modo, - и пусть это бремя (onus) почему-либо снимется, тогда собственность народа представится нам в совершенно ясном свете.
Между фундациями и корпорациями Джорджи допускает различные переходы или промежуточные посредствующие ступени, так что даже всякая корпорация наклонна к фундации (inclina à fondazione) и всякая фундация может свестись к корпорации (si puo ridurre à corporazione). Говоря в другом месте, что субъект церковных институтов есть (il popolo dei fedeli)[396], итальянский ученый юрист оставляет нас в неизвестности насчет того, совпадает ли этот народ верующих с popolo politicamente organato или не совпадает: если не совпадает, то не видно, каким образом можно было бы поддержать верность раньше высказанного положения, что скрытым субъектом фундаций всегда остается государство, а если совпадает, то зачем говорить об особых церковных институтах и утверждать, что истинный, хотя и скрытый, субъект их (subjetto vero sebbene recondito) есть всегда ?
Джорджи, по-видимому, близок к истине, когда говорит, что субстрат юридического лица есть всегда союз физических лиц, но его рассуждения о народе (даже о человечестве?) как скрытом субъекте всех институтов, проведение границ между корпорациями и фундациями, смотря по моменту возникновения юридического лица (одновременно с возникновением союза людей или позднее этого последнего) и смотря по тому, имеется ли в наличности точно определенный личный состав участников или нет (как будто в , особенно по , нет возможности установить с точностью его численный личный состав), наконец подведение всех вообще институтов под дарения sub modo (чем, собственно говоря, ниспровергается юридическая самостоятельность институтов), - все это очень сбивчиво, искусственно и произвольно, так что близкая к истине общая мысль в сильной степени затемняется и лишается почти всякой научной цены.
Полемизируя с представителями теории бессубъектного имущества, Джорджи усматривает опасную ее сторону в том, что из нее вытекают выводы, как он говорит, не подозреваемые ее авторами: если сущность имущества состоит в том, что оно принадлежит цели, то индивидуальная собственность и проистекающие из нее права не могут быть оправданы, - не поддерживается ли этим в конце концов социализм, спрашивает итальянский ученый? Но другой итальянский юрист, Джуффрида (сам по себе склоняющийся к теории Цительмана), упрекает самого Джорджи в том, что его рассуждения о народе и проч. играют в руку социалистам и коммунистам, - и последний упрек едва ли не вернее. Не лишено также меткости замечание Джуффриды, что Джорджи в сущности сводятся к пользователям и дестинатарам Иеринга, так что, полемизируя с Иерингом, итальянский юрист под другой оболочкой излагает теорию же Иеринга. В главе о прекращении юридических лиц нам еще будет случай упомянуть о тех практических выводах, которые делались в Италии на основе теоретического построения Джорджи.
Итальянский ученый, как выше было замечено, приближается к истине, когда говорит, что в институтах субъектом всегда является союз лиц, только ищет этого союза не там, где следует, ударяясь в юридически бесплодные рассуждения о неопределенном множестве, о государстве и даже о человечестве и, напротив, не останавливая своего внимания на той организованной администрации института (в виде коллегии или с единоличным главой), на которой остановился Серман и которая обладает всеми качествами, необходимыми для признания ее субъектом гражданских прав. Джорджи, пожалуй, приближается к истине в том еще отношении, что вызывает в нас мысль о необходимости осторожно относиться к признанию институтов и даже всяких вообще союзных единств самостоятельными юридическими субъектами. Наблюдаемое в современной юридической жизни течение несомненно склоняется к образованию институтов, зависимых от какого-то лица высшего союзного лица, так что далеко не все то, что называется в немецкой юридической науке Stiftung, может подходить под понятие самостоятельного юридического субъекта. Прежде всего это нужно сказать о фондах и капиталах. Капитал сам по себе есть имущество, которое никогда не может быть лицом, хотя он может быть имуществом именно юридического лица с специальным назначением на какую-нибудь определенную цель.
Гирке в своей "GENOSSENSCHAFTSTHEORIE" выразился, что . Практическая жизнь, как кажется, делает излишним подобное теоретическое построение. В действительности жертвуемые капиталы, проценты с которых обращаются на стипендии, на единовременные пособия, на премии, на разные другие цели, поступают в собственность университетов, земств, дворянских обществ, городов или самого государства, так что и назначение, напр., стипендии какому-либо определенному получателю может зависеть или от университета, или от городской думы, или от дворянского собрания и проч. Не невозможно даже, что стипендиальный капитал будет находиться в сособственности нескольких учебных заведений, так что осуществление каждым из них принадлежащего ему права регулируется особыми правилами, устанавливающими известный очередной порядок. Но не только капиталы, а и заведения, даже общества с институтным характером могут войти в сферу прав высшего союзного единства. Город, напр., может иметь свои попечительства, свои ломбарды, свои школы, свои картинные галереи, свои больницы, приюты как на собственные средства, так и на пожертвованные с специальным назначением капиталы, причем эти капиталы могут еще более специализироваться (напр., пожертвованием на учреждение отдельной кровати или койки в городских богадельнях и приютах). И не только город или земство, а и разные общества призрения с широким районам действия, напр., Императорское человеколюбивое общество, попечительство о домах трудолюбия и работных домах, попечительство о детских приютах, о глухонемых, о слепых и проч., могут иметь массу зависимых от них заведений и специальных капиталов для определенных целей. Некоторые из таких обществ по причине государственного их значения стоят в тесной связи с государственным управлением, а не самоуправлением только, или даже составляют часть государственного управления, так что служащие в них считаются состоящими на государственной службе. Как в этого рода обществах, так и в обществах частных, стоящих в стороне от государственного управления, иногда очень трудно провести границу между такой централизацией, которая имеет в виду лишь упорядочение и облегчение достижения каждым отдельным обществом и институтом свойственной ему цели, причем эти общества и институты являются самостоятельными членами высшего целого, и такой централизацией, которая не оставляет места для юридической самостоятельности обществ и институтов, причем, следовательно, речь может идти лишь о stationes в имуществе единого юридического лица с особо делегированным управлением в каждой из stationes.
Понимая юридические лица как общественные организации, общественные организмы, органические соединения людей в одно целое и защищая их волеспособность и дееспособность, мы не имеем надобности опровергать воззрение Лассона, по которому корпорации суть бессознательные потенции и цели, не имеющие воли и разумения, и еще менее нуждаемся в опровержении того мнения, по которому сама государственная власть есть слепая стихийная сила без воли и без сознания[397]. Всякое вообще юридическое лицо, понимаемое как общественная организация, действует с разумением и волею ввиду ясно сознаваемой цели. Но тут мы неизбежно встречаемся с вопросом о возможности совершения деликтов юридическими лицами.
Дóлжно признаться, что вопрос этот принадлежит к числу весьма спорных между юристами. Какого взгляда держалось римское право по этому предмету, будет изложено в пятой главе настоящего исследования. Что же касается взглядов новейшей юриспруденции, то вменение уголовно наказуемых действий юридическим лицам считается немыслимым в силу того уже соображенискачать dle 11.0фильмы бесплатно



 
Другие новости по теме:


     
    Разное
    Дополнительно

    Счётчики
     

    {tu5}
    Карта сайта.. Статьи