Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
» » Страница 3



 

Виды законов

Просмотров: 1 254
Литература: Gabba, Teoria della retroattivita delle legi, 4 тома, 1868-1874; Savigny, System des heutigen romischen Rechts, том VIII, 1849, стр. 368-532; Lassalle, System der erworbenen Rechte, 2 тома, 1880 (краткое извлечение в Собрании сочинений в русском перев., т. III); Goeppert, Das Princip "Gezetze haben keine ruckwirckende Kraft" (Jahr. f. Dogm.1884, т. 22, стр. 1-206); Vareilles-Sommieresy, Une Theorie nouvelle sur la retroacivite des lois (Revue crit. de legist. et jurispr., том 22, 1893, стр. 444-468 и 492-529).

Законы различаются по форме выражения, по своему содержанию, по последствиям, по объему действия.
Прежде всего, по форме, в какой выражается требование законодателя, законы могут быть разделены на: 1) приказы и 2) запреты. Конечно, все законы, выражая волю органов государственной власти, обращены к подчиненным ей лицам в виде требований. Поэтому все законы, как нормы права, составляют приказы в широком смысле слова. Но это требование власти может быть выражено в положительной или в отрицательной форме. Приказы и запреты, объединяясь в стремлении возбудить в гражданах мотив согласовать свое поведение с требованиями правового порядка, расходятся между собой в том отношении, что приказы побуждают к совершению определенных действий, тогда как запреты удерживают от совершения определенных действий. Запретительная форма преобладает в уголовном праве. Когда закон заявляет, что за насильственное похищение замужней женщины виновный подвергается заключению в тюрьме*(517) или что за охоту без установленного охотничьего свидетельства виновный подвергается денежному взысканию*(518), то в сущности он запрещает похищать замужних женщин или охотиться без формального разрешения. Однако, и в уголовном праве встречается положительная форма требования. Например, угрожая удалением от должности за неприведение в исполнение указов Правительствующего Сената*(519), или денежным взысканием за отказ во врачебной помощи со стороны врача*(520), закон предписывает должностным лицам приводить в исполнение указы Сената, а врачам подавать помощь больным. В гражданском праве мы чаще всего встречаемся с положительной формой, к которой прибегает законодатель, требуя от заинтересованных лиц совершения определенных действий, если они желают достичь намеченного юридического результата, или требуя от судей разрешения спора на основании указанных правил при отсутствии противоположного соглашения между сторонами. Иногда, однако, и в гражданском праве выступает отрицательная форма: например, запрещается вступать в брак лицу, имеющему более 80 лет от роду*(521), или запрещается дарить родовые имения мимо ближайших родственников*(522). При отрицательной форме гражданский закон предупреждает заинтересованных лиц, что предполагаемый ими результат не будет достигнут, если они не воздержатся от определенных действий, или получатся результаты совсем не те, каких эти лица ожидали.
Все законы укладываются в форму приказов или запретов. Иногда эта форма может быть затемнена. Напр., возьмем такое положение: отдельным промышленным заведением признается одно или несколько закрытых или открытых помещений, находящихся в одной черте фабричного или заводского устройства и состоящих между собой, по роду производства, в непосредственной связи*(523). Здесь, по-видимому, нет ни приказа, ни запрета. Но если мы сопоставим приведенное положение с другим, в котором говорится, что промысловые свидетельства должны быть выбираемы на каждое отдельное торговое или промышленное заведение*(524), то перед нами сейчас же выступает форма приказа.
Рядом с приказами и запретами нет места какой-либо третьей группе законов. Таким утверждением исключается возможность дозволительных законов, о чем уже говорилось раньше, - дозволительная форма несовместима с повелительным содержанием закона.
Со стороны содержания приказа законы разделяются: 1) на принудительные и 2) восполнительные. Конечно, все нормы права имеют принудительный характер, но возможна различная степень настойчивости в проведении требования. Один вид законов определяет сам содержание юридического отношения, не давая частным лицам свободы самостоятельно определять его. Наоборот, в других случаях закон ставит свои требования условно, - если отношение не определилось волей лиц, выраженной в каком-нибудь юридическом акте. Именно в области гражданского права законодатель дает широкий простор усмотрению граждан в определении их взаимных отношений. Поведение частных лиц в отношении друг друга определяется, в допущенных законом пределах, их собственной волей. Здесь открывается область так называемой частной автономии, которая, однако, вопреки названию, не создает никаких норм, а устанавливает лишь отношения. Только при отсутствии такой самоопределяющей воли закон ставит положения, которыми должно определиться конкретное отношение.
Этот тип законов, которые лучше всего могут быть названы восполнительными*(525), проявляет двоякое свойство: 1) эти законы отступают перед конкретным отношением при противоположной воле частных лиц, 2) эти законы вступают в конкретное отношение при отсутствии выраженной воли частных лиц.
В области гражданского права действуют преимущественно законы восполнительные. Договор, завещание дают широкий простор для выражения частной воли. Так, наприм., во Франции и Германии законная система имущественных отношений между супругами применяется лишь тогда, когда супруги по соглашению не приняли иной системы. Всюду открывается возможность распоряжения своим имуществом на случай смерти и порядок законного наследования применяется при отсутствии завещательной воли. Но и в гражданском праве встречаются принудительные законы. Они особенно значительны в области семейственных отношений. Таковы положения о приобретении женой прав состояния мужа, об обязанности детей содержать родителей, о законной наследственной доле. Но такие же положения встречаются и в других областях гражданского права, например, по вопросу об ответственности членов торгового дома перед третьими лицами, по вопросу об ответственности железных дорог пред грузоотправителями и т.п.
 

 

Закон

Просмотров: 1 131
Литература: Laband, Das Staatsrecht des deutsche Reiches, т. II, 4 изд., 1901, стр. 1-77; Iellinek, Gesetz und Verordnung, 1887; Binding, Die Normen und ihre Uebertretung, 2 изд., 1890; Seligman, Der Begriff des Gesetzes im materiellen und formellen Sinne, 1886; Hanel, Gcsetz im formellen und materiellen Sinne, 1886; Ивановский, Новые учения о законе (Юр. Лет. 1892, N 10); Лазаревский, Лекции пo русскому государственному праву, т. I, 2 изд., 1910, стр. 402-31.

Формой права, преобладающей в настоящее время у всех цивилизованных народов, является закон, который совершенно отодвинул на задний план все иные формы. Возможность для организованного общества создавать правила поведения, обязательные для всех, выражается именно в законодательной деятельности.
Под именем закона понимается норма права, исходящая непосредственно от государственной власти в установленном заранее порядке.
Прежде всего закон есть норма права, т.е. общее правило, рассчитанное на неограниченное число случаев. Неизбежность этого признака вытекает из того, что закон есть норма права, а следовательно, вид не может быть лишен того свойства, какое присуще роду. Между тем государственная власть иногда принимает в законодательном порядке меры, рассчитанные на один случай их применения. Напр., законодательное учреждение ассигнует некоторую сумму денег на помощь голодающей части населения, одобряет заграничный или внутренний заем, определяет приход и расход по государственному хозяйству (бюджет). Во всех таких случаях налицо законодательная форма, в которой проявляется воля органов государственной власти, но нет нормы права. Поэтому такие акты законодательной власти можно назвать законами в формальном смысле.
Второй признак закона тот, что норма права исходит непосредственно от государственной власти, составляет прямое выражение воли органов власти. Конечно, все вообще нормы права основываются на авторитете государственной власти, которая одна способна придать норме санкцию, отличающую ее от иных правил общежития. Но только в законе содержание нормы права дается государственной властью так же, как и санкция. В этом моменте обнаруживается отличие закона от нормы обычного права, от канонов, где государственная санкция придается нормам, выработанным независимо от государства, а также от обязательных постановлений градоначальника или городской думы, вырабатываемых подчиненными органами управления.
Наконец, третий признак закона состоит в том, что воля органов государственной власти, творящей норму права, должна выразиться в установленном заранее порядке. Этот формальный момент выражения воли необходим совершенно независимо от организации государственной власти. Если в конституционных государствах граждане стремятся оградить себя твердым законодательным порядком от произвола исполнительных органов, то и при абсолютном режиме монарх заинтересован в том, чтобы его подданные знали и выполняли его волю, а для этого он должен установить форму, которая служила бы для подданных ручательством, что дошедшее до них повеление выражает действительно волю монарха. Выраженная не в установленной форме, воля органов государственной власти не может быть признаваема за подлинную. Напр., если бы монарх утвердил законопроект в форме, принятой верхней палатой, вопреки редакции, единственно допущенной со стороны нижней*(503).
Теперь необходимо обратиться к подробному рассмотрению того порядка, в котором государственная власть устанавливает законы. В образовании закона различаются следующие моменты: 1) законодательная инициатива, 2) обсуждение законопроекта, 3) утверждение законопроекта, 4) обнародование закона.
Под законодательной инициативой понимается право внести законопроект на рассмотрение законодательных учреждений, с необходимым последствием обсуждения его в законодательном порядке. Законопроект, предложенный лицами, имеющими законодательную инициативу, с одной стороны открывает возможность для законодательного учреждения обсудить данное предложение, а с другой - налагает обязанность на законодательное учреждение обсудить предложенный ему законопроект. Из такого понятия о законодательной инициативе следует, что предложение законопроекта, исходящее от частных лиц, наприм., юридического общества, от органов управления, наприм., земского собрания, от большого числа граждан в форме петиции, не соответствует представлению о законодательной инициативе. Законопроекты, предложенные в прессе, в собраниях, в ученых сочинениях, в докладных записках, не получат законодательного движения, пока не будут подхвачены кем-либо из тех, кому дана законодательная инициатива. С другой стороны, законодательная инициатива предполагает готовый законопроект, способный заменить устарелый закон, восполнить замененный пробел в законодательстве, а не простое пожелание законодательных изменений, хотя бы и возбужденное в самом законодательном учреждении.
В самодержавном государстве законодательная инициатива принадлежит только самому монарху. В конституционных государствах законодательная инициатива присваивается, с одной стороны, правительству, с другой - парламенту в лице его членов. В последнее время выдвинулся третий вид - народная инициатива.
Правительственная инициатива признается всюду. Исключением являются С. Американские Соединенные Штаты, где, под влиянием учения Монтескье о разделении властей, еще с XVIII в. сложился такой порядок, что министры, как представители исполнительной власти, не имеют доступа на конгресс, а потому лишены и законодательной инициативы. Неудобство такого порядка приводит к обходным путям, и министерства вносят свои законопроекты через своих сторонников. Правительственная инициатива оказывается всегда и всюду наиболее использованной, потому что по численности и по обоснованности министерские проекты стоят выше других, Министерство располагает запасом сил, научно и технически подготовленных к законодательному творчеству, богатством законодательных материалов, статистических данных, издавна составленных библиотек.
Парламентская инициатива стоит, конечно, ниже правительственной. Членам парламента, явившимся, может быть, впервые, к законодательному делу, трудно состязаться с бюрократией в деле составления законопроектов. Но самая возможность внесения законопроекта со стороны членов парламента составляет уже сама по себе побуждение для правительства держаться на уровне запросов жизни и спешить с законопроектами, чтобы предупредить более радикальное предложение. Опыт показывает, что парламентская инициатива играет главным образом роль такого memento, что сами парламенты относятся с меньшим вниманием к проектам, исходящим от своих членов, чем к проектам, предлагаемым со стороны министерств. Количество законов, проходящих по парламентской инициативе, всюду уступает числу законов, осуществленных по правительственной инициативе. При парламентаризме, когда правительство опирается на доверие к нему большинства членов законодательного собрания, парламентская инициатива играет меньшую роль, чем при системе назначения министров по усмотрению монарха, независимо от фактически сложившегося соотношения сил в парламенте. Именно опасение давления со стороны парламента на правительство побуждало иногда лишать членов парламента законодательной инициативы. В старых конституциях Европы законодательная инициатива была привилегией правительства и законодательные учреждения могли принимать или отвергать только проекты, внесенные министрами. В таком духе была составлена конституция 1852 года Наполеоном III.
Народная инициатива заключается в том, что законопроект, внесенный в законодательное учреждение за подписью установленного наименьшего числа граждан, должен быть рассмотрен в законодательном собрании. Такая народная инициатива признана в настоящее время в некоторых кантонах Швейцарии, напр., в Берне, при 12.000 подписей*(504), в Женеве при 2.500 подписей*(505). Крупные государства пока не знают еще народной законодательной инициативы, и едва ли вообще она может иметь большее значение, чем средство давления на правительство и законодательное учреждение.
Кому принадлежит законодательная инициатива в России, согласно Основным Законам 23 апреля 1906 года? Бесспорно, законодательная инициатива принадлежит правительству в лице министров и главноуправляющих*(506). Но законодательная инициатива Государственной Думы возбуждает большие сомнения. Члены Государственной Думы, в числе не менее 30, могут подавать ее Председателю письменное заявление об отмене или изменении действующего или издании нового закона. К этому заявлению должен быть приложен проект основных положений предлагаемого изменения в законе или нового закона, с объяснительной к проекту запиской. О дне слушания в Думе такого заявления извещаются министры не позднее как за месяц. Если Государственная Дума разделяет изложенные в заявлении соображения о желательности отмены или изменения действующего или издания нового закона, то соответствующий законопроект вырабатывается и вносится в Думу подлежащим министром. В случае отказа министра от составления законопроекта, Думой может быть образована для его выработки комиссия из своей среды*(507). Отсюда обнаруживается, что членам Думы присваивается право вносить не законопроекты, a основные положения, на которых законопроект должен быть построен; что Дума, обсуждая заявление своих членов, не рассматривает законопроект по существу, а лишь высказывается за желательность законопроекта, построенного на одобренных началах; что самая выработка законопроекта думской комиссией обуславливается волей на то министра; что министр, выразивший согласие на выработку законопроекта, ничем не побуждается к выполнению принятой на себя задачи и в праве не дать движения и осуществления основным началам, одобренным Думой. Отсюда уже можно сделать вывод, что Государственная Дума не обладает законодательной инициативой в том смысле, как таковая понимается в теории и в конституциях.
Обсуждение законопроекта производится в законодательном собрании. Всюду рассмотрение законопроекта производится не в один прием, а в несколько, чаще всего в три так наз. чтения. Многократность чтений вызывается двумя причинами. С одной стороны, этим средством достигается всесторонность и внимательность обсуждения и устраняются импульсивные решения. С другой стороны, только прохождение проекта в его целом определяет отношение к отдельным его статьям: редакция первых статей способна измениться вследствие принятой редакции последующих статей. Нередко законодательное собрание, прежде чем приступить к окончательному принятию проекта, сдает его в комиссию, где он рассматривается небольшим числом членов и уже потом докладывается, с заключением комиссии, общему собранию.
 

 

Общий обзор форм права

Просмотров: 1 587
Литература: Adiques, Zur Lehre von den Rechtsguellen, 1872; Sturm, Der Kampf des Geseizes mit der Gewohnheit, 1877; Roschthaler, Gesetz und Gewohnheit, 1893; Clarke, The Science of Law and Lawmaking, 1898; Чижов, Источники и формы права, 1878; Holland, The Elements of Jurisprudence, 10 изд. 1908, стр. 53-74; Markby. Elements of Law, 6 изд. 1905, стр. 38-78; Salmond, Jurisprudence, 2 изд. 1907, стр. 117-126.

Право, с развиваемой мной точки зрения, - это правила общежития, поддерживаемые государственной властью. Чтобы подданные могли ознакомиться, по внешним признакам, с содержанием норм права, необходимо воле властвующих выражаться в определенной заранее форме. Эта форма может быть едина, но она может быть и различна.
Различные формы, в которых выражается право, носят издавна название источников права. Термин этот представляется, однако, мало пригодным ввиду своей многозначности. Под этим именем понимаются:
а) силы, творящие право, напр., когда говорят, что источником права следует считать волю Бога, волю народную, правосознание, идею справедливости, государственную власть;
b) материалы, положенные в основу того или другого законодательства, напр,, когда говорят, что римское право послужило источником для германского гражданского кодекса, труды ученого Потье для французского кодекса Наполеона, Литовский Статут для Уложения Алексея Михайловича;
c) исторические памятники, которые когда-то имели значение действующего права, напр., когда говорят о работе по источникам, напр., по Corpus juris civilis, по Русской Правде и т.п.,
d) средства познания действующего права, напр., когда говорят что право можно узнать из закона*(491).
Разнообразие значений, придаваемых выражению "источники права" в той же науке права, вызывает необходимость обойти его и заменить другим выражением - формы права. Под этим именем следует понимать различные виды права, отличающиеся по способу выработки содержания норм. Выбор форм зависит всецело от государственной власти.
Чтобы уяснить себе многообразие форм права, необходимо обратиться к анализу строения нормы права. В каждой норме права можно отличить содержание и санкцию. Первая часть описывает то поведение, которое требуется от граждан, вторая часть предписывает держаться этого поведения под угрозой воздействия. Это теоретическое различие, установленное Лябандом*(492), чрезвычайно важно для понимания форм права. Законопроект может быть тождественен по содержанию с законом, но у него недостает второго элемента, присоединение которого превращает проект в норму права. Решение спорного вопроса окажется, может быть, одинаковым и в толковании ученого юриста и в толковании высшего суда. Различия между ними по существу с юридической точки зрения нет до тех пор, пока государственной власти не угодно придать обязательность тому или другому.
Обязательная сила норм права имеет всегда одно основание: веление государственной власти*(493). Содержание же норм права может иметь различное происхождение. Прежде всего государственная власть может сама выработать содержание нормы и объявить его в форме закона. Но весьма возможно, что государственная власть предоставит другим выработать содержание и ограничится тем, что скрепит своей санкцией правила, уже выработанные или предполагаемые в будущем, и тем придает правилам юридический характер. Кому будет предоставлена выработка содержания норм, - это зависит от усмотрения, от политики государственной власти. Помимо ее, никто в обществе не в состоянии присваивать своим правилам значения норм права и, следовательно, никакие формы права не могут существовать без воли государственной власти.
Если это так, то в зависимости от усмотрения государственной власти формы права могут быть весьма различны, смотря по времени и месту. Историческая действительность вполне подтверждает такое предположение.
Государственная власть может разрешить своим судебным органам применять те правила общежития, которые выработались самой жизнью в общественной среде силой бытовых отношений. Власть предполагает, что такие правила по данному вопросу должны были образоваться или должны будут образоваться. Нормы обычного права, хотя и создаются в своем содержании помимо государственной власти, но юридическую обязательность приобретают по воле государственной власти. Поэтому допустимость обычного права и пределы ее определяются самим законодателем. Такой взгляд на производный характер норм обычного права был господствующим в ХVIII столетии. Историческая школа начала XIX века выдвинула обычное право, как совершенно самостоятельную форму права, которая получает обязательную силу не от государственной власти, а от народного правосознания. Эта точка зрения еще крепко держится в Германии, хотя в последнее время обнаруживается некоторый возврат к прежнему взгляду*(494). В Англии, стране обычного права по преимуществу, никогда не возникало сомнения, что эта форма права держится силой государства, а не собственной силой*(495). Против мнения, что обязательность обычного права обуславливается государственной властью, выдвигают два возражения. Во-первых, указывают на то, что содержание норм обычного права нередко старее самой государственной власти. Это, довольно часто повторяемое, возражение упускает из виду, что правила общежития возникают иногда и существуют задолго до превращения их в нормы права. Но нормами права они становятся лишь тогда, когда возникло государство и насколько государственная власть изъявила готовность поддерживать их своей силой. Во-вторых, говорят, нормы обычного права не могут обуславливаться государственной властью, если последняя не знает их содержания. Но, если власть не знает, что выработалось или вырабатывается общественной средой по тому или другому вопросу, она все же в состоянии выразить требование, чтобы выработанное применялось в жизни, и поддержать свое требование присущей ей силой. Обязывая руководствоваться обычаями, власть обнаруживает стремление не идти наперекор старине, или сознать себя неспособной поспеть за жизнью, или проявляет малую заинтересованность в том, какими правилами определяются бытовые отношения, не затрагивающие ее непосредственно. Но исполнительные агенты власти применяют или не применяют эти обычаи в зависимости от ее указаний, и те передвигают их в область права или оставляют вне права. Точно также государственная власть может предоставить своим органам управления выработку общих правил поведения граждан, в развитии закона или в пополнение его недостатка. Очевидно, что такие административные распоряжения или обязательные постановления почерпают свою силу не в самих органах управления, а в дозволении, исходящем от органов власти. Чем сложнее общественная жизнь или чем менее твердо начало законности, тем больший простор для этой формы права, которая, как и все другие, держится только авторитетом государственной власти.
История показывает нам, как государственная власть предоставляла содержание норм права научному правоведению. Однако научное правоведение не само по себе являлось формой права, а вследствие выраженной воли органов власти. Нравственный авторитет решений римских юристов сменился юридическим авторитетом с того времени, как римским императорам, начиная с Августа, угодно было придать обязательную силу решениям тех юристов, которым предоставлено было jus respondendi, и тем возвести их responsa на степень формы пава. Разве при иной точке зрения возможно объяснить, как мог состояться указ императора Валентиниана III в 426 году, который чисто механически разрешил вопрос о силе мнений юристов в случае их противоречия. В новое время, особенно в XVI-XIX вв. в Германии обращались к юридическим факультетам за решением спорных вопросов и такому решению придавалась обязательная сила именно потому, что с ними считались судьи. Ничего подобного не встречается в современной истории.
По многим вопросам, соприкасающимся с религией, государственная власть, не желая вступать в борьбу с церковью, придавала обязательную силу канонам, определявшим отношение граждан между собой. Каноны являлись, а отчасти еще и являются сейчас, формами права не сами по себе, а вследствие поддержки власти. Как только государство отнимает у них эту защиту, - каноны немедленно теряют юридическое свойство и выходят из разряда форм права. Государство нового времени, почувствовав в себе силу, вступает прямо в борьбу с церковью и устанавливает нормы, прямо противоположные по содержанию канонам.
В истории роль формы права принадлежала судебной практике, а в настоящее время такое значение имеет в Англии судебный прецедент. Современные европейские законодательства вообще не признают судебную практику формой права, но вопрос этот не бесспорен как со стороны догматики, так и со стороны законодательной политики.
Взаимное отношение различных форм права, особенно важнейших - закона и правовых обычаев, вызывает интерес с точек зрения исторической, догматической, а также критической.
Историческое соотношение между правовым обычаем и законом выражается в следующем. Первоначально право выражается почти исключительно в форме правовых обычаев; из общей массы правил общежития выделяются те, которые признаны судом, период господства обычного права. В дальнейшем государственная власть, собирая правовые обычаи, производит по своему усмотрению отбор между ними, обеспечивая свою защиту одним и отказывая в этой защите остальным, а с другой стороны, начинает проявлять законодательную деятельность, издавая, однако, в виде законов, прежние обычаи, - период совместного действия обычая и закона. Наконец, третья стадия в этом взаимоотношении состоит в том, что власть выражает в форме закона свою личную волю и не стесняется стариной, а потому отодвигает, своей силой, авторитет обычного права, - период полного господства закона.
С догматической точки зрения вопрос о соотношении между правовым обычаем и законом заключается в том, следует ли считать обе формы права вполне равносильными, или же правовые обычаи, получая свою силу от государственной власти, принуждены уступать место непосредственному выражению ее воли в виде закона. Другими словами, вопрос сводится к тому, может ли правовой обычай отменить силу соответствующего по содержанию закона?
 

 

Оправдание права

Просмотров: 968
Литература: Stammler, Die Theorie des Anarehismus, 1894; Adler, Anarchismus (Handworterbuch der Staatswissenschaften, т. I, русск. пер., 1906.); Эльцбахер, Сущность анархизма, 2 bb. 1906; Der Anarchismus und seine Trager, 1887; Lenz, Der Anarchismus und das Strafrecht; Plechanow, Anarchismus und Socialismus, 1894, русск. пер.; Кульчицкий, Современный анархизм, 1907.

Если мы признаем право нормой поведения, вынуждаемого угрозой зла со стороны органов власти, то перед нами тотчас же встанет вопрос: допустимо ли такое принуждение, применяемое одними людьми в отношении других людей? Ответ на этот вопрос необходим для всякого, кто в своей общественной деятельности имеет дело с применением норм права. Человек только тогда получает удовлетворение от своей деятельности, когда твердо уверен в ее целесообразности. Человек только тогда может служить праву, пользоваться им, когда у него есть убеждение в том, что само право служит правде.
Однако, мало внести сознательность в свое служение праву. Оправдание права, как обоснование деятельности, необходимо еще ввиду ожесточенных нападок, каким подвергается в последнее время право со стороны анархизма. Нельзя успокоиться на доводах за право, пока не будут опровергнуты доводы против права, - если они вообще отразимы.
Анархизм, как идеал общественного строя, основанного на отсутствии государственной власти, проявляется впервые определенно в учении Годуина (1793), но в общественное учение он складывается только с половины XIX столетия. Имя дано ему Прудоном, хотя под одним и тем же именем обращаются доктрины, довольно далеко расходящиеся, одни - в сторону индивидуалистического, другие - в сторону коммунистического миросозерцания*(459).
Оправдание права должно стоять вне зависимости от содержания норм права. Недостаточно доказать, что то или другое содержание требуется нравственным сознанием или соответствует общественному идеалу. Нужно еще доказать, что это содержание можно и должно осуществить путем права. Высокая цель еще не оправдывает низких средств. Допустимо ли правовое принуждение в осуществлении этического требования?
Такая постановка вопроса об оправдании права приводит к предположению принудительного момента в праве. Спор с анархизмом возможен только на почве соглашения, что отличительным признаком права является организованное принуждение. Возражения против права делаются анархистами именно с точки зрения присущего ему принуждения. При этом одни анархисты исходят из того представления, что право всегда соединяется с принуждением. "Что же это такое, спрашивает граф Толстой, то, что называется этим странным словом? Если рассуждать не по "науке"..., a по общему всем людям здравому смыслу определять то, что в действительности подразумевается под словом "право", то ответ на вопрос о том, что такое право, будет очень простой и ясный: Правом в действительности называется, для одних людей, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять других делать то, что первым выгодно; для вторых же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено"*(460). Другие анархисты выделяют из права законы, создаваемые государством, и направляют свои нападения исключительно в эту сторону. Так, Бакунин восстает только против закона, "которому каждый индивид принужден подчиняться под страхом навлечь на себя юридическое наказание"*(461). Такого же мнения князь Кропоткин, когда он заявляет, что "закон не имеет никакого права на уважение людей**. "Его (закона) просветительное значение отошло в область преданий; у него только одна миссия - поддержка эксплуатации". И если в ближайшем будущем "законы будут совершенно упразднены", то все же, для сохранения доброго мира, останется еще то, что юристы называют "обычным правом"*(462). Так как мы пришли к заключению, что право всегда соединяется с признаком принудительности, то мы обязаны принять спор с анархизмом на почве принуждения. Отрицающие этот момент, как характерный для права, уклоняются от боя с анархизмом. Одни направляют свои стрелы против принуждения в праве, другие отражают их заявлением, что право возможно без принуждения. Дело от такого рассуждения мало выигрывает в ясности. Напротив, необходимо, признав, что принуждение существенно для права, доказать необходимость правового принуждения.
Если защищать право со стороны его принудительности, то необходимо отстаивать и ту общественную организацию, которая делает организованное принуждение возможным, т.е. государство. Без государства, по нашему взгляду, нет права. С этой, и только этой, точки зрения, можно утверждать, как это делает Еллинек, не разделяющий развиваемого здесь воззрения, что "вопрос об основе государства существенно совпадает с вопросом об основе права"*(463).
Оправдание права нераздельно с оправданием государства. Оправдание права сводится к обоснованию необходимости права. Но сама необходимость может быть обосновываема двояким образом. Можно утверждать, что право этически необходимо. Для целей общества необходимо право, - и в этом его оправдание. Всегда и всюду, где есть общество, должно быть право. Так обосновывают право Штаммлер и Еллинек. "Проблема состоит в том, говорит первый из них, является ли правовое принуждение единственным отвечающим идеалу закономерной социальной жизни формальным средством?"*(464). "Едва ли есть истина более несомненная, утверждает второй, чем та, что необходимым следствием отсутствия государства и права явилось бы bellum omnium contra omnes"*(465). С такой постановкой вопроса невозможно согласиться потому, что я могу мыслить общество и без права, могу допустить общежитие без организованного принуждения.
Поэтому обоснование необходимости должно быть поставлено на другую почву: надо доказать, что право исторически необходимо. Речь идет не о простой ссылке на исторический опыт: из того, что так раньше было, еще не следует, что так всегда будет. Обоснование права с точки зрения исторической необходимости сводится к вопросу: если исторические условия привели, по закону причинности, к образованию государства и права, возможно ли в данный исторический момент отрешиться от государства и права без потери того, что человек ценит в общежитии?
Так именно ставится вопрос анархистами и потому спор с ними возможен только при условии признания их точки зрения. "И я, не колеблясь, говорю, - заявляет Бакунин, - что государство есть зло, но исторически необходимое, столь же необходимое в прошедшем, как рано или поздно будет необходимо его полное уничтожение"*(466). Еще более определенно утверждает Кропоткин, что "уничтожение государства с его законами, со всей его системой управления, со всем его объединением становится исторической необходимостью"*(467). Действительно ли, однако, настал момент упразднения права и государства и оправдание их потеряло свое историческое основание?
В своей критике государства и права анархизм близко подходит к социализму. Но критика социализма направлена против государства и права, данных во времени, критика же анархизма направлена против всякого государства и всякого права. Социализм - это голос обездоленного большинства, протестующий против господствующего меньшинства, тогда как анархизм - это голос индивида, протестующего против общества, его подавляющего. Социализм стремится сплотить силы слабых, чтобы овладеть государственной властью с целью преобразования права, анархизм же стремится вырвать у слабых всякую надежду на государство и право.
Различие взглядов представителей анархизма не препятствует говорить об анархизме в целом. Разногласия существуют во всяком направлении. Все анархисты сходятся между собой в том, что они отрицают государство и право, основанные на принуждении*(468).
Прежде всего недостаток права обнаруживается в возрастающей множественности и сложности норм права, затрудняющих его усвоение. "Стоит только начать законодательствовать, - заметил Годуин, - и не будет этому конца". "Книга, куда право вписывает свои предписания, все растет и мир скоро окажется слишком малым для всех будущих сводов"*(469). "Законодательство, присоединяется к этому Прудон, должно функционировать безостановочно. Законы, декреты, указы, ордонансы, циркуляры осыплют бедный народ как градом. Вскоре вся политическая почва покроется бумажным слоем, который геологам придется описывать под названием бумажной формации (formation раруrасее)"*(470).
Право несправедливо потому, что выражается в общих нормах, пренебрегающих индивидуализацией. Так, например, по Годуину наследство невозможно разделить по законному шаблону без грубого нарушения справедливости. Со стороны анархизма, отстаивающего свободу индивида, совершенно последовательно протестовать против самой нормы.
Право бесполезно потому, что правовая угроза неспособна удержать кого бы то ни было от нарушения нормы права. "Несомненно, - утверждает Кропоткин, - что страх наказания никогда не остановил еще убийцы". "В тот день, когда на убийц не станут налагать никакого наказания, число убийств не увеличится ни на один лишний случай"*(471).
Если нормы права не приносят пользы, то они несомненно причиняют вред. Государство дает одним власть над другими, а право является средством властвования. Между тем власть всегда развращает людей. "Сколько ни придумывали люди средств для того, чтобы лишить людей, стоящих у власти, возможности подчинять общие интересы своим, все эти меры оказывались недействительными. Все знают, что люди, находящиеся у власти, будь они императоры, министры, полицеймейстеры, городовые, всегда именно потому, что имеют власть, делаются более склонными к безнравственности"*(472). Право служит закреплению эксплуатации слабых со стороны сильных. "Законы! Кто не знает, что они такое и какая им цена. Паутина для сильных и богатых, цепи для слабых и бедных, не поддающиеся никакой стали, рыболовные сети - в руках правительства"*(473). Право заглушает мораль. "Когда какой-нибудь шах персидский, Иоанн Грозный, Чингис-хан, Нерон режут, бьют людей тысячами, то это ужасно, но все таки не так ужасно, как то, что делают господа правоведы. Эти убивают не людей, а все святое, что есть в них.". В душу человека "вложен один высший, очень простой, ясный и доступный всем закон, не имеющий ничего общего с предписаниями людей, называемыми правами и законами". Этот закон любви к ближним давно был бы всеми усвоен, "если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делают для того, чтобы скрыть этот закон от людей"*(474). Право подавляет свободу индивида. Человек создал себе из права идола, которому поклоняется. "Государство ставит себе всегда целью ограничить, обуздать отдельную личность, подчинить ее чему-нибудь общему. Но это продолжится только до тех пор, пока отдельная личность не будет все во всем, и это показывает только мое самоограничение, мою ограниченность, мое рабство". "Чуждая сила, сила, которую Я оставляю другому, делает из Меня раба"*(475).
Такова беспощадная критика государства и права со стороны анархизма. Чем же предполагается заменить то, что называется государственным и правовым строем?
Прежде всего необходимо иметь ввиду двойственное значение слова "анархия": безначалие и беспорядок. Из того, что анархизм отрицает власть и ее оружие - право, не следует вывод, будто анархисты отстаивают беспорядок, - прием недобросовестной полемики, нередко применяемый в отношении направления, враждебного современному порядку. Мы должны присмотреться именно к тому, каков тот порядок общежития, который предполагается заменить порядок, поддерживаемый государством и правом.
Кроме того, следует иметь ввиду еще следующие обстоятельства. Анархия, в большей или меньшей степени, свойственна и современному общежитию. 1) Анархия господствует в той области, которая остается неорганизованной на началах принуждения. Такова область экономических отношений, насколько государство не определило их нормами права, а предоставило инициативе каждого на началах конкуренции. 2) Анархия имеет место в обществе, насколько взаимные отношения определяются одной моралью. "Да разве вся жизнь людей проходит в сфере закона? Только одна тысячная доля ее подлежит закону, остальная часть происходит вне его, в сфере нравов и воззрений общества"*(476). 3) Анархия конкурирует с правом, насколько в действительной жизни нормы права остаются без применения или прямо нарушаются.
В предположениях того, что должно заменить современный порядок, обнаруживается большое разногласие между анархистами. Одни кладут в основу личное благо (Штирнер), другие - общее благо (Годуин), одни - эгоизм (Прудон), другие - любовь к ближним (Толстой). Индивидуалистический анархизм сталкивается с коммунистическим анархизмом и не мирится даже с коллективистическим анархизмом.
 

 

Критика главных учений о сущности права

Просмотров: 979
Литература: Коркунов, Лекции пo общей теории права, 4 изд. 1897, стр. 57-84; Петражицкий, Теория права и государства, т. I, изд. 1909, стр. 252-318; Изд. Е.Трубецкой, Лекции пo энциклопедии права, изд. 1909, стр. 12-30.

Мы встретились уже с различными взглядами на право, которые оказались на пути нашего исследования, и требовали устранения создаваемых ими препятствий. Теперь нам необходимо обратиться к рассмотрению некоторых теорий о сущности права, которые стояли несколько в стороне от нашей дороги, а между тем, они по своей научной ценности или по своему влиянию заслуживают внимания в целостном, а не мимоходном, изложении.
Среди этих теорий выдвигается взгляд Бирлинга, профессора университета в Грейфсвальде*(373). По его определению "право в юридическом смысле есть вообще все, что люди, живущие в каком бы то ни было общении между собой, взаимно признают как норму и правило этого общежития"*(374). Приведенное определение строится прежде всего на утверждении, что целью всякого права является внешнее отношение человека к человеку. Средством к достижению указанной цели служат нормы или императивы, обращенные к воле человека. По заявлению Бирлинга, все право выражается в нормах; что не может быть выражено в норме, то не может быть и правом*(375). Поэтому нормы - это ближайшее родовое понятие, видом которого является право. Где же видовой признак? "От всех других видов норм человеческого общения нормы права отличаются тем, и только тем, что они признаются нормой и правилом внешнего поведения внутри определенной группы людей, и притом, принадлежащими к этой группе членами в отношении других членов"*(376).
Что же следует понимать под именем "признания"? Когда мы говорим о признании истины, то мы имеем ввиду то содействие, какое оказывается там, где истина, сформулированная в сознании одного, предстала сознанию другого. Признающий усваивает себе представшую пред ним в готовом виде истину, как будто он сознал ее сам в своей душе. To же самое приходится сказать о признании норм или императивов. Они двояким образом становятся достоянием сознания: или они встают непосредственно и первоначально в душе того, кто должен им следовать, или они воспринимаются извне теми, для кого они должны служить мотивом поведения. В обоих случаях норма внедряется в наш дух, так что она действует не только по прямому вызову, но и помимо воли, по общим законам ассоциации идей. Правовое признание может мыслиться только в пределах места и времени, т.е. определенной группы лиц, взаимно признающих себя в данное время связанными правом и обязанностью.
Итак, видовой признак норм права есть признание со стороны сочленов общения. Должно ли это признание быть присуще всем членам? Тогда мы подошли бы к общей воле в смысле воле всех. Конечно, это условие неосуществимо. Бирлинг готов видеть препятствие в детях и идиотах, которым трудно ввести право в сознание, и потому он признает их фиктивными субъектами. Но дети и идиоты являются нередко разрушителями теорий в правоведении, остроумно построенных взрослыми и разумными людьми, и потому мы не поставим этого затруднения за счет теории Бирлинга, Гораздо серьезнее то, что в каждом, сколько-нибудь значительном общении, всегда найдутся члены, не признающие того, что признано остальными.
Может быть, признание следует понимать в смысле общей воли, как господствующей воли? Тогда это будет воля преобладающего большинства, подавляющего своей численностью и авторитетностью несогласное меньшинство. Но в таком случае мы должны бы признать и нормы меньшинства, действующие наравне и одновременно с нормами большинства. Такой вывод неприемлем с точки зрения Бирлинга.
Затруднение, соединенное с теорией признания, заключается не в том, что общего признания, в смысле господствующего мнения, нельзя допустить. Мы его уже допустили в области нравственности. Затруднение в том, что не все то, что общепризнанно, есть право. В данной общественной группе общепризнан моральный авторитет известного писателя, общепризнанна необходимость народного образования, общепризнанна полезность союза с таким-то государством. Но никаких норм права отсюда не вытекает.
Не усматривая этого препятствия, Бирлинг настойчиво идет в направлении признания всех членов общения. Как же объяснить, однако, с этой точки зрения законодательство, которое не получает свою юридическую силу от всеобщего предварительного одобрения. На это Бирлинг возражает, что законы - это нормы второго ранга, опирающиеся на нормы первого ранга, которыми является всеобщее признание законодательной власти*(377). Другими словами, Бирлинг этим замечанием перемещает вопрос в область государствоведения. Но действительно ли государственная власть держится на нормах права, общепризнанных со стороны всех членов общения?
Для устранения возникающих здесь затруднений Бирлинг прибегает к героическим мерам, предназначенным спасти его теорию. Правовое признание не следует представлять себе необходимо и всегда как добровольное. Признание следует видеть и там, где оно вынуждено силой*(378). Но разве это значит "усвоить себе норму, как свое достояние"? При вынуждении страхом я говорю и делаю вид, что признаю, но в душе я отрицаю; если я и признаю, то не норму, а необходимость подчиниться ей. И так как Бирлинг, как еще увидим ниже, стремится перенести право из объективного мира в субъективный, то допущение с его стороны вынужденного признания представляется особенно странным. Так же мало понятно другое уклонение, допускаемое Бирлингом для спасения своей теории, - признание вовсе не должно быть непременно сознательным*(379). С этим еще можно было бы согласиться, если бы Бирлинг имел ввиду, что сознательное сочувствие нормам, вследствие постоянного их соблюдения, переходит за порог сознания. Но он, по-видимому, склонен думать, что признание, даже прямо, может и возникнуть бессознательно. Этой психологической несообразности Бирлинг не счел нужным разъяснить.
При всех уступках, сделанных Бирлингу вопреки логике и психологии, все же его теория не в состоянии объяснить, каким образом может создаться противоречие между законом и обычным правом, между правом и нравственностью?
Но самые уступки невозможны потому, что с точки зрения представления Бирлинга о природе правовых явлений признание соответствует психическому состоянию каждого члена общения. "Нормы, императивы, повеления в широком смысле не находятся где-нибудь вне, а мыслятся и переживаются всегда только в новых сознаниях."*(380). Бирлинг понимает, что такое утверждение идет вразрез с сложившимися взглядами. "Господствующее и среди современных юристов мнение все еще преклоняется пред тем общеизвестным, заимствованным главным образом из римского права, взглядом, в силу которого объективное право представляется чем-то очевидно существующим вне нас и над нами, из чего еще должны быть выводимы субъективные права и правовые обязанности членов общения"*(381). Это заблуждение Бирлинг объясняет следующим образом. "Общей склонности нашего человеческого духа соответствует представление о праве прежде всего, как о чем-то объективном, т.е. существующем само по себе и стоящем над членами правового общения. Конечно, это имеет свою практическую цену. Но при этом не следует забывать, что это объективное право, даже если оно получило в писанном праве особый внешний образ, все же остается лишь формой нашего воззрения на право, а само право на самом деле, как всякий другой продукт духовной жизни, имеет свое истинное существование только в духе, в данном случае членов правового общения. При ближайшем исследовании это существование оказывается двойственным: все нормы права желаются или признаются на одной стороне как правовые притязания, а на другой - как правовые обязанности"*(382).
Эти последние положения послужили, по-видимому, тем фундаментом, на котором построил свою теорию Петражицкий, профессор С.-Петербургского университета*(383).
"Гениальный философ Кант смеялся над современной ему юриспруденцией, что она не сумела определить, что такое право: юристы все еще ищут определения для своего понятия права, замечает он иронически по этому поводу"*(384). Положим, Кант над юристами не смеялся, а только устанавливал факт отсутствия общепризнанного понятия о праве. Зато Петражицкий издевается над юристами, теоретиками и практиками, самым немилосердным образом*(385). "Современная наука о праве находится в весьма безотрадном состоянии", "современные ученые ... не умеют определить того, о чем они строят теории", у юристов имеется, так ск., своя домашняя психология, ничего общего с наукой не имеющая"*(386). "Наивность" и "традиционность" учения профессиональных юристов - вот то, чему Петражицкий всячески старается противопоставить свою теорию.
Но ни отсутствие помощи со стороны традиционной юриспруденции, ни непостижимость права по самой своей природе*(387) не смущают Петражицкого. Причину всех неудач он видит в оптическом обмане, "который состоит в том, что она (юриспруденция) не видит правовых явлений там, где они действительно происходят, а усматривает их там, где их на самом деле совсем нет и невозможно найти, наблюдать и познавать"*(388). Этот оптический обман подобен тому, в силу которого до Коперника астрономия полагала, что солнце вертится вокруг нас. Конечно, трудно предположить, чтобы Петражицкий хотел сравнить себя с Коперником, все же этот намек должен служить указанием на всю грандиозность переворота, совершенного Петражицким. До сих пор всем казалось, что нормы права вертятся около человека, а на самом деле нормы права только вывертываются из человека.
"В основе науки с древнего времени и по сей день лежит существенное недоразумение относительно того, в какой сфере можно найти и наблюдать правовые явления". Предположим, что арендатор А обязан уплатить помещику В условленную по договору арендную плату в 5,000 руб. или иначе, что помещик В имеет право на получение с арендатора А 5,000 p. По мнению Петражицкого, в данном случае имеется налицо правовое явление". Однако, автор, который упрекает других в том, что они приступают к наблюдению с предвзятыми взглядами, не объясняет нам, почему это явление признается им правовым? Но согласимся с автором, что это явление правовое. "Было бы ошибочно думать, что оно находится где-то в пространстве между А и В", напр. в Тамбовской губернии. "Правовое явление имеется в данном случае в психике того третьего лица С который полагает, что А обязан к уплате, В имеет право получить 5,000 р."
Здесь уже возникает ряд недоразумений. Во-первых, насколько известно, никто не представлял себе права в виде чего-то материального, никто не рисовал в своем воображении норм права наподобие канатов, протянутых между людьми или над людьми. Самое большее, что допускалось, это то, что нормы права приходят в сознание человека извне, от других людей. С другой стороны сам Петражицкий влечет туда, откуда он хочет извлечь заблуждающихся. "Правоведение имеется в психике третьего лица", наблюдающего двух других. Но "за отсутствием у нас способности видеть, вообще наблюдать то, что происходит в чужой душе (в сознании других), для нашего наблюдения абсолютно недоступны, совсем закрыты все сферы бытия правовых феноменов, кроме одной, кроме нашей же собственной психики"*(389). А тогда что же может наблюдать "третье лицо", кроме движения двух тел, А и В, расположенных в пространстве?
Эта точка зрения третьего лица, устанавливающая основное правовое явление, совершенно не согласуется со всей теорией Петражицкого, по которой право основывается на обязанности, переживаемой, сознаваемой самим носителем. Другими словами, с точки зрения психологической теории, правовое явление не в том, что наблюдает третье лицо, предполагающее двух других связанными правом и обязанностью, а в том, что переживает тот, кто считает себя обязанным, или тот, кто считает себя управомоченным. Только с этой стороны и можно говорить об устранении оптического обмана.
В соответствии с таким именно представлением состоит и метод изучения правовых явлений, отстаиваемый Петражицким, - "надлежащим и единственно возможным приемом наблюдения правовых явлений следует признать метод самонаблюдения, интроспективный метод"*(390). Петражицкий неоднократно упирает на то, что это единственный метод, и потому все его замечания, сделанные, в виде защиты, против критики, будто он признает и другие методы наблюдения правовых явлений, не согласуются с этим решительным утверждением.
Так как Петражицкий признал возможным строить теорию права всецело на психологическом фундаменте, то ему пришлось обратиться к психологии. К сожалению, состояние этой науки оказывается столь же печальным, как и правоведения. Но это не смущает Петражицкого и он принимается за ее переделку, Конечно, это работа весьма ответственная для неспециалиста, хотя и необходимая, если имеется ввиду подвести совершенно новый фундамент под науку права. Но тогда следовало бы отойти еще дальше и начать с гносеологии.
Современная психология различает три основных элемента психической жизни: познание (ощущения и представления), чувствования (удовольствие и страдание), волевые побуждения. Петражицкий полагает, что существуют психические явления, не укладывающиеся ни в одну из этих трех рубрик. Особенность этой новой, четвертой, группы обнаруживается из того, что в то время как познание и чувствование имеют односторонне пассивный характер, а воля - односторонне активный, так называемые им эмоции или импульсы отличаются двусторонним, пассивно-активным характером. Таким образом, вместо традиционного трехчленного деления элементов психической жизни, необходимо положить деление на: 1) двусторонние, пассивно-активные переживания, моторные раздражения - импульсы или эмоции; 2) односторонние переживания, распадающиеся в свою очередь на: а) односторонне пассивные, познавательные и чувственные, и b) односторонне активные воления*(391). Но Петражицкий упускает из виду, что современная психология рассматривает познание, чувствование и волю не как три разных переживания, а как основные, научным путем отвлеченные, элементы психических переживаний. При этом понимании становится совершенно недопустимым присоединять к психическим элементам сложное психическое переживание, разложенное на те же элементы. Петражицкий различает два вида эмоций, - специальные и бланкетные. "Некоторые эмоции имеют тенденцию вызывать определенное, специфическое, к ним специально природой приуроченное поведение, вообще определенные системы физиологических и психических процессов. Бланкетными эмоциями автор называет такие, которые, сами по себе, не предопределяют не только частностей, но даже и общего характера и направления акций и могут служить побуждением к любому поведению"*(392). Бланкетные эмоции составляют существенные элементы нравственных и правовых переживаний. На сделанное ему замечание, что бланкетные эмоции не соответствуют данному определению эмоций вообще, так как двусторонность предполагает, что претерпевание вызывает соответственное, a не какое угодно, поведение*(393), Петражицкий отрицает противоречие: "определив природу эмоций чисто психологически, т.е. без смешения психического с физическим, я затем изучаю физиологическое влияние эмоций, в частности влияние их на телодвижения и поведение вообще"*(394). Но возражение не достигает цели потому, что акция есть "система физиологических и психических процессов".
На этом переделанном психологическом фундаменте должно быть выстроено совершенно новое понятие о праве. "Сообщенные выше общие психологические положения дают возможность найти решение для нерешенных до сих пор в науке и не могущих быть решенными на почве традиционных психологических учений проблем о природе нравственности и права"*(395). В то время как юристы принимают" за исходный пункт своего исследования нормы права, которым приписывается объективное существование, Петражицкий, в развитии понятия о праве, исходит "из совсем иной точки зрения, а именно из отрицания реального существования того, что юристы считают реально существующим в области права, и нахождения реальных правовых феноменов в совсем другой сфере, в сфере психики индивида"*(396).
Реальным в области права следует признавать наше сознание связанности по адресу другого, за которым наш долг закрепляется, как его добро, его актив. Правовыми обязанностями Петражицкий желает называть такие психические переживания, когда "то, к чему мы себя считаем обязанными, представляется нам причитающимся другому, как нечто ему должное"*(397). Психологическое понимание права с точки зрения индивидуального сознания должно привести к выводу, что право не зависит от общества. Право не устраняется тем, что человек оказался на отрезанном от всего прочего человеческого мира острове, или что он попал на Марс, где, по предположению автора, правового порядка не существует*(398).
Если право есть то, что человек сознает, как право, то область его способна к безграничному расширению. Так именно и смотрит на дело Петражицкий. Область права, признаваемая таковой со стороны официальной нормировки, представляет "совершенно микроскопическую величину" по сравнению с тем необъятным множеством житейских случаев и вопросов поведения, которые предусматриваются правом в смысле, какой придается этому выражению теорией Петражицкого. Правом следует считать: правила разных игр, напр., в карты, шашки, кегли и т.п.; правила вежливости, этикета; любовное право, возникающее с момента объяснения в любви; домашнее право, определяющее интимные отношения в семье; детское право, проявляемое в забавах, шалостях; преступное право, складывающееся в воровских шайках. Право будет налицо, если я признаю за собакой, которая хорошо вела себя на охоте, право на добрый ужин; если я признаю себя обязанным перед деревом или камнем, за которыми закрепляю право; если я считаю себя обязанным перед покойником, который имеет право на почитание; если я заключаю договор с диаволом, в силу которого считаю себя за оказанные мне услуги обязанным предоставить ему свою душу*(399), - но тут уже правоведение, по справедливому замечанию самого Петражицкого*(400), граничит с психопатологией.
Чье сознание создает право? До сих пор можно было думать, что все дело в сознании того, кто признает себя обязанным по адресу другого, за которым он, в своем сознании, закрепляет право*(401). Отсюда могло казаться, что право составляет только рефлекс. Но это оказывается ошибка: "действительное отношение между императивностью и аттрибутивностью правовых явлений состоит в том, что императивность их не имеет самостоятельного характера, а является только рефлексом аттрибутивной природы подлежащих импульсий"*(402). Тогда, значит, следовало бы искать разгадки не в сознании того, кто чувствует себя обязанным, а того, кто чувствует за собой право. Немного далее указывается, что по разным конкретным психическим обстоятельствам в сознании индивида, переживающего психические процессы правового типа, обыкновенно односторонне выступает на первый план или императивная сторона или аттрибутивная сторона, a другая блекнет и стушевывается*(403).
Вопрос о том, чье сознание имеется ввиду, сильно затруднился такой постановкой. Но, по крайней мере, сомнение касалось двух лиц: того, кто чувствует себя обязанным, и того, кто чувствует за собой право. Оказывается, что возможна еще "нейтральная" точка зрения. To, что одному представляется обязанностью, а другому - правом, то с нейтральной точки зрения оказывается правоотношением*(404). Но, если "всякое психическое явление происходит в психике одного индивида и только там"*(405), и право есть психическое явление, каким образом могут быть признаны, с точки зрения третьего лица, правоотношениями "договор с диаволом" или "отношение между богами и животными"?
Что же такое те нормы права, о которых говорят профессиональные юристы? Реально существуют только переживания этических моторных возбуждений в связи с представлениями известного поведения, а нормы - это только проекция, фантазма. Это только кажется, что где-то имеются и царствуют строгие веления и запреты. "Таким образом, выражения: императивы, императивные нормы в нашем смысле вовсе не означают, что кто-то кому-то что-то велит, что какая-то воля обращается к другой воле"*(406). Это просто проекции. Другими словами, Петражицкий отрицает начисто всю объективность в праве. Строя право на субъективизме, Петражицкий не ставит вопроса, каким образом создается у человека императивно-аттрибутивное сознание? Откуда оно? Почему оно не сходно у разных людей? Не объясняется ли психическое переживание внешними причинами? Не создается ли сознание обязанности или права внушениями извне?
Может быть не нормы являются проекцией, а правовое сознание является интроекцией?*(407).
В результате исследования Петражицкого оказывается, что "под правом в смысле особого класса реальных феноменов следует разуметь те этические переживания, эмоции которые имеют аттрибутивный характер"*(408). В каком же отношении это своеобразное понятие о праве находится к положительному праву?
Это, как называет его Петражицкий, классовое понятие права "предназначено для познания и объяснения явлений, а не для определения того, что юристы привыкли называть правом"*(409). Как возможен переход к "праву в юридическом смысле"?*(410). Тут открывается мостик, очень ненадежный для исследователя. Это нормальные факты, или факты, вроде поступков других людей, постановлений законодателя, которые способны вызывать соответственные правовые переживания. Может, конечно, возникнуть сомнение, каким образом, если право только в сознании, если повеления и запреты только фантазмы, - способны внешние факты иметь значение для права? Влияние это громадно, потому что оказывается, что здесь "одно лицо или группа лиц может по своему усмотрению вызывать в психике других... такое право на будущее время, какое ему или ей представляется с какой-либо точки зрения желательным"*(411). Через эту форточку вся фантазма способна превратиться в реальность, а оригинальное учение - в "наивно-традиционное".
 

 

Право и нравственность

Просмотров: 3 134
Литература: Boistel, Cours de philosophie du droit, т. I, 1899, cтp. 47-70; Roguin, La regle de droit, 1889, cтp. 101-107; Lasson, System der Rechtsphilosophie, 1882, стр. 2-10; Berolzheimer, System der Rechts und Wirthschaftsphilosophie, т. III, 1906, стр. 126-152; Harms, Regriff, Formen und Grundlegung der Rechtsphilosophie, 1889, cтp. 92-121; Wallaschek, Studien zur Rechtsphilosophie, 1889, стр. 52-64; Sturm, Die psychologische Grundlage des Rechts, 1910, стр. 135-155; V a n n i, Lezioni di filosofia del diritto, 3 изд. 1908, стр. 95-108; Вл. Соловьев. Право и нравственность; Новгородцев, Право и нравственность (Сборник по общественно-юридическим наукам, 1899, стр. 113-136); Щеглов, Право и нравственность, 1888.

Соотношение между правом и нравственностью издавна занимает внимание философов и юристов. В отграничении права от нравственности некоторые справедливо усматривали правильный метод к выяснению сущности права. С политической стороны противоположение нравственности праву имело своей целью устранить вмешательство государства в личную жизнь индивида. В сближении права и нравственности иные стремились найти оправдание права, прикрывая его жесткий, принудительный характер этической идеей.
С точки зрения философии действительности вопрос ставится так: чем отличается положительное право от положительной морали, и каково реальное взаимодействие между этими двумя видами социальных норм. Следовательно, в постановку вопроса не входит сопоставление морали с естественным правом, или с идеальным представлением о нормах права, которые должны бы иметь место в общественной жизни.
Существует попытка различить право и нравственность, как внешнюю и внутреннюю сторону поведения. Нельзя сказать, чтобы эта точка зрения выражалась всегда с достаточной ясностью. Так, напр., Дан проводит различие следующим образом. "Право может быть вынуждаемо, потому что оно регулирует внешние отношения людей между собой, в которых основным моментом является не намерение, а действие (или упущение); мораль же невынуждаема, потому что она регулирует внутренние отношения людей, в которых основным моментом является не поддающееся вынуждению намерение"*(349). Что это за внутреннее отношение? И разве нравственная норма, предписывающая людям помогать друг другу в нужде, регулирует не отношение человека к человеку? Так же странно, когда нам говорят, что нравственные нормы отличаются от правовых тем, что они опираются на авторитет внутреннего убеждения лица, следующего им"*(350). Как будто лицо, следующее нормам права, не убеждено в необходимости их соблюдения, хотя бы ввиду того, чтобы избежать действия угрозы? Рассматриваемый сейчас взгляд на различие между правом и нравственностью следует понимать так, что право оценивает отношение человека к другим людям с точки зрения соответствия установленным объективно нормам, тогда как нравственность оценивает то же отношение с точки зрения мотивов, побуждавших к такому поведению. Право довольствуется внешней правильностью, нравственность требует внутренней правильности. Право смотрит на результаты поведения, независимо от мотивов, нравственность имеет ввиду мотивы поведения, независимо от его результатов.
Эта точка зрения ищет себе опоры в Канте, который так ярко проводит границу между легальностью и моральностью поступка. Но кантовская линия проходит не там, где ищут границу между правом и моралью. С точки зрения Канта в сферу легальности войдут все акты поведения, насколько они не определяются сознанием долга, а потому из сферы моральности должны быть исключены все акты, совершенные по склонности.
Но верно ли, на самом деле, что право, как утверждает Гефдинг, "требует лишь внешнего действия; оно не заботится ни о побуждении, ни о воле"*(351). Правда, нормы права оставляют без внимания те мотивы, которые побуждают к соблюдению их. Для права безразлично, воздерживается ли человек от убийства своего врага уважением к жизни ближнего, или опасением совершить грех, или же страхом понести наказание. Также мало значения имеет мотив, которым руководствуется плательщик налогов: сознает ли он необходимость для каждого гражданина уделять часть своих доходов на нужды государства, или рассчитывает на преимущества, соединяемые с уплатой налогов, напр., при выборах, или же опасается штрафа за промедление. Но дело тотчас изменяется, как только возбуждается вопрос о юридической оценке происшедшего нарушения нормы. Для права далеко не безразлично, по каким мотивам произошло убийство: представляет ли собою убийца человека способного лишить другого жизни всякий раз, как это окажется выгодным, при возможности остаться безнаказанным, или это человек, который признает неприкосновенность чужой жизни, но потерял самообладание под влиянием гнева, ревности, самозащиты. Право относится неодинаково к должнику, отказывающемуся расплатится полностью со своими кредиторами, и принимает во внимание, вызывается ли такая неисправность несчастным стечением обстоятельств, или неисправностью и невниманием к чужим интересам, или же злым намерением обогатиться за счет доверивших ему. Одно и то же, с внешней стороны, присвоение чужой вещи, может быть признано кражей или: владением, в зависимости от внутреннего момента. Правовая репрессия против преступника ставится в прямое отношение к мотивам преступного действия. Суд присяжных находит себе оправдание между прочим в том, что он лучше всего способен оценить мотивы поведения.
Графически рассматриваемая точка зрения могла бы быть представлена в виде двух эксцентрических непересекающихся кругов. Но тогда, как же возможно взаимодействие между правом и нравственностью? Если право полностью относится к внешней стороне поведения человека, а нравственность - к внутренней, то возможно ли какое-либо соотношение между правом и нравственностью? Как объяснить, что право и нравственность, дифференцировавшись из одного корня, потеряли всякое соприкосновение друг с другом? Совершенно противоположный взгляд, направленный на сближение права и нравственности, выражается в положении, что право есть этический минимум. Эта формула связывается обыкновенно с именем Еллинека*(352). "Объективно, говорит он, это - условия сохранения общества, поскольку они зависят от человеческой воли, т.е. Existenzminimum этических норм; субъективно - минимум нравственной жизнедеятельности и нравственного настроения, требующийся от членов общества". Так же формулирует отношение между двумя основными началами практической жизни Владимир Соловьев: "право (то, что требуется юридическим законом) есть низший предел, или некоторый минимум нравственности, равно для всех обязательный"*(353). Иначе еще выражает ту же мысль Гумплович: "право есть кристализовавшаяся в законе нравственность"*(354).
При таком взгляде близость между правом и нравственностью, восстановлена. "Право, согласно этому воззрению относится к нравственности, как часть к целому"*(355), а правоведение становится главой из этики*(356). Графически соотношение между правом и нравственностью, с этой точки зрения, могло бы быть изображено в виде двух концентрических кругов, из которых меньший, право, вмещался бы полностью в большем, нравственности. Отсюда получится вывод, сделанный Аренсом: "все, что предписано и запрещено правом, предписывается и: запрещается нравственностью"*(357).
Но такое понимание взаимного отношения между правом и нравственностью явно расходится с действительностью.
Во-первых, содержание норм права может быть нравственно-безразлично. Тот или другой порядок укрепления прав на недвижимости принят законодательством - это вопрос технической целесообразности, но не нравственности. Процессуальные сроки ни с какой стороны нравственность не задевают. Этой частью своего содержания право выходит из нравственного круга.
Во-вторых, содержание норм права может быть безнравственно. Трудно, не закрыв глаза на действительность, оспаривать, что в истории властвующие создавали такие нормы права, которые резко противоречили нравственным воззрениям самых широких общественных кругов. Конечно, можно стать на ту точку зрения, что "такое право является правом только с формальной стороны, a пo более глубокому материальному основанию оно - неправда, или, в лучшем случае, правовая ошибка"*(358). Ho ведь это не значит объяснить действительность, а сделать вид, что не замечаешь ее. Можно ли оспаривать, что закон, предоставляющий кредитору в удовлетворение своего требования право распродать все, что принадлежит должнику, способен привести к положению, вызывающему нравственный протест со стороны возможных последствий? Какая увертка обнаруживается в замечании Еллинека, что "хотя этот кредитор действует и не безнравственно, выколачивая долг, но он действовал бы более нравственно, если бы простил его должнику"*(359).
Нельзя признать серьезным и то замечание, которым Гумплович пытается отразить возражение. Heотрицая противоречия права и нравственности, Гумплович утверждает, что "всякое право в момент своего возникновения соответствует морали, по крайней мере, более могущественной составной части государства"*(360). А как же быть с нравственным сознанием остального населения, может быть во много превышающем своей численностью? Почему не допустить, что властвующие, сознавая безнравственность создаваемых ими норм, оправдывают их перед своей совестью крайней необходимостью защиты своих интересов. Стоя на точке зрения Гумпловича, нетрудно дойти до взгляда Гоббса, что мораль делается государством.
Если бы мы даже согласились, что право помещается полностью в круге нравственности, то перед нами все же встал бы вопрос, какова же окружность права? Это правовое ядро нравственности можно довести до незаметного зернышка, или, наоборот, довести почти до границ нравственности. Чтобы выяснить соотношение права и нравственности, сторонникам рассматриваемого взгляда приходится еще искать отличительного признака, и они могут найти его только в принуждении. Но тогда необходимо было бы предварительно определить нравственную ценность принуждения.
Оригинальную точку зрения на соотношение между правом и нравственностью развивает Коркунов. "Нравственность дает оценку интересов, право и разграничение"*(361). Человеку приходится ограничивать осуществление отдельных целей, от иных даже вовсе отказываться. "При этом необходимо делать выбор между различными целями, сравнивать их друг с другом, признавая одну более важной, другую менее; словом, необходима оценка интересов". Если же человек вступает в сношения с другими людьми, если его интересы сталкиваются не только между собой, но и с интересами других людей, однако интересов недостаточно для внесения в деятельность людей порядка и гармонии. При равноценности или даже тождественности интересов, нравственная оценка не способна указать, как устранить столкновение интересов. Необходимо разграничение интересов, которое выполняется правом.
Эта теория рассчитана на сближение права с нравственностью. Сам Коркунов утверждает, что "нормы разграничения интересов так же, как и нормы оценки, служат той же цели совместного осуществления всех разнообразных человеческих целей". Однако с этим мало согласуется то, что "человек взятый отдельно, изолированно, вне его отношения к другим людям, может руководствоваться одними нравственными правилами"*(362). Но тогда право и нравственность оказываются в разных плоскостях и установить связь между ними крайне трудно.
Может быть взгляд Коркунова применим для гражданского права, но он совершенно не годится для публичного права. С точки зрения Коркунова можно понять право, как разграничение интересов продавца и покупателя, хозяина и работника. Но можно ли признать, что "в уголовном процессе разграничиваются интересы обывателя и подсудимого"*(363). He ясно ли, что обвинитель выступает не от себя, а от государства, представляет общественные интересы. Такое мало состоятельно, представление, будто "в государственном праве разграничиваются интересы всех отдельных участников государственного общения, от монарха до последнего подданного". Как согласовать это последнее воззрение с тем различием между публичным и частным правом, которое Коркунов стремится провести столь же оригинально. Частное право есть "поделение объекта пользования в частное обладание", а публичное право есть "приспособление объекта к совместному осуществлению разграничиваемых интересов"*(364). Но в таком случае под понятие о праве, как разграничение интересов, подойдет только частное право. По мнению Коркунова, принуждение не характерный признак для права, потому что "если бы общество все состояло из людей святых, принуждение было бы совершенно излишне: каждый бы и так уважал чужое право и выполнял свои обязанности. Но право все-таки бы существовало"*(365). Но возможно ли допустить, чтобы в обществе святых поднимался вопрос о разграничении интересов? Коркунов упускает из виду, что право не может обойтись без оценки: разграничивая интересы, оно их оценивает. А с этим падает и момент, на котором Коркунов пытался утвердить отличие права от нравственности.
 

 

Право и государство

Просмотров: 785
Литература: Duguit, L'etat, le droit objectif et,la loi positive, 1901; Krabbe, Die Lehre der Rechtssouverenitat, 1905; Grabowsky, Recht und Staat, 1908; Helzfelder, Gewalt und Recht, 1890; W i e s e r, Recht und Macht, 1910; G. Seidler, Das juristische Kriteriun des Staats, 1905; Новгородцев, Государство и право (Вопр. фил. и псих. 1904, кн. IV); Алексеев, Начало верховенства права в современном государстве (Вопросы права 1910, кн. II).

Нормы права - это требования государства. Государство, являясь источником права, очевидно, не может быть само обусловлено правом. Государственная власть оказывается над правом, а не под правом. Государство есть явление первичное, право - вторичное. Такова теория первенства государства, на которой строится определение права по признаку принудительности.
Прямую противоположность ей составляет теория первенства права. Сама государственная власть носит правовой характер. В основе государственной власти лежит не факт, а право. Государство не может быть источником права, потому что оно само вытекает из права. Над государством находится право, которое поэтому его сдерживает и ограничивает.
Это не только две противоположные точки зрения на один из спорных в науке вопросов, это - два противоположных миросозерцания в области обществоведения.
В последнее время выдвинулся ряд ученых, выступивших на защиту теории первенства права. Почти все страны выставили своих представителей. Посмотрим на их доводы. Из Голландии на этот вопрос отозвался профессор университета в Гренингене Краббэ. Соотношение между обеими указанными теориями Краббэ понимает так. "Теория первенства государства имеет в своем основании представление, что сила коренится в личном праве повеления. Теория же первенства права покоится на представлении о безличной власти, свойственной нормам права именно потому, что они право. Последняя теория есть плод высшей культуры и предполагает способность к абстрактному мышлению"*(313). Основная идея теории, отстаиваемой Краббэ, та, что "сила, которую способно проявить государство, есть исключительно правовая сила"*(314). Если государство обладает принудительным аппаратом, то действие этого аппарата, магистратуры, полиции, войска, обеспечивается всецело соответствием праву. Повиновение всех, подчиненных государству, есть повиновение праву. Приложение силы, направленное к осуществлению государственной цели общего блага, есть исполнение правовой обязанности со стороны органов власти. "Можно сказать, что право довлеет себе"*(315). Таким образом для права действует принцип автономии, а не гетерономии, как это признает теория первенства права". "Следовательно, противоположность между той и другой теорией такая же, как между автономной и гетерономной моралью в этике"*(316). Само право имеет своей целью общественное благо и постольку лишь обладает правовой ценностью (Rechtswerth). Государственная власть в роли законодателя не творит право, а лишь вскрывает его. "Созданная законодателем норма может быть рассматриваема, как воля государства"*(317). "Резюмируя, мы позволяем себе утверждать, что установленные законодателем нормы являются правовыми нормами, потому что законодатель признан органом права со стороны правового порядка. Но поддерживающий это признание правовой порядок обязан своей принудительной силой соответствию его норм правовым убеждениям народа.
Как только он потеряет эту почву, так тотчас же на место существующего правового органа станет другой, в случае необходимости путем сокрушения положительного (!) права"*(318). Совершенно верно, что мало развитое мышление легче всего представляет себе государственную власть путем воплощения ее в физическом лице. Но этот психологический факт не имеет ничего общего с представлением о происхождении права из государства. На место одного лица со временем у власти становится более или менее значительное число лиц. Но представление о безличной власти не есть продукт высшей культуры, а просто плод мистицизма.
Устранение власти, как источника права, возбуждает сомнение, где же разница между государством и другими принудительными союзами, умещающимися в государстве, - городом, земством? До сих пор мы различали закон и обязательное постановление с точки зрения необходимости для последнего соответствовать велениям первого. Но с точки зрения Краббэ граница различия стирается, потому что оба вида норм в равной мере раскрывают вне их стоящее право. В чем искать таинственное право, стоящее над государством и лишь частично обнаруживаемое в государственных законах? По мнению Краббэ, это право коренится в народных убеждениях. Но не там ли материальный источник всех вообще социальных норм? Где же тогда различие между правом и нравственностью, правом и нравами?
Тем же мистицизмом проникнуто представление о правовой автономии. И моральная автономия Канта и интуитивное право Петражицкого связаны с индивидуальными переживаниями. Но как можно утверждать, что "право обладает, как норма автономной морали, императивным характером". Кому повелевает право? Государству? Это то, что нужно Краббэ доказать и что он боится прямо высказать. А если отдельным лицам, входящим в состав государства, то Краббэ не удается доказать положение о первенстве права над государством. Во Франции подчинить государство праву пытается в новейшее время Дюги, профессор университета в Бордо. "Вполне возможно доказать, что и помимо своего создания государством, право имеет прочное основание, предшествует государству, возвышается над последним и, как таковое, обязательно для него"*(319). Всюду, где есть общество, имеется и право. Люди в обществе одновременно сознают и свою индивидуальность, и свою связь с другими, которая может быть названа социальной солидарностью. Правила этой социальной солидарности и составляют объективное право, которое не подчинено государству, но подчиняет себе государство. "Если государственная власть есть власть наиболее сильных, простой факт, то все же есть норма, которая воздействует на этих сильнейших, как и на всех вообще. Эта норма есть норма права". "Основанная на совпадении целей социальных и индивидуальных , эта норма находит свое первое проявление в совести людей, более полное выражение в обычае, в законе и свое осуществление в физическом принуждении государства, которое таким образом оказывается не чем иным, как силой, служащей праву"*(320). "Государство подчинено норме права, как и сами индивиды; воля властвующих является правовой волей, способной прибегать к принуждению только в том случае, если она проявляется в границах, начертанных нормой права"*(321). "Таким образом властвующие ограничены в своих действиях нормой права, отрицательно и положительно, отрицательно, - потому что они не могут сделать ничего противного норме права, положительно, - потому что они обязаны содействовать социальной солидарности"*(322).
Откуда явилась эта норма права, которую Дюги ставит над государством? Составляет ли это факт, данный в опыте? Дюги не стоит на том. "Если бы нельзя было установить основания права, помимо создания его государством, то следовало бы утверждать, как постулат, существование права, предшествующего государству и стоящего над ним". Дюги не стесняется заявлять, что предположение такого права нужно, "чтобы добиться ограничения действий государства"*(323). Ему кажется, что он поступает, как Эвклид, построивший геометрию на постулате параллелей*(324). Оставляя в стороне последнюю претензию, мы должны отметить, как приведенными словами вскрывается научный прием Дюги: он готов пожертвовать истиной ради блага. Весь его взгляд, который он сам почему-то выдает за позитивный, построен не на наблюдении действительности, а на предвзятом взгляде, на мелко слащавом идеализме.
Что представляет собой норма социальной солидарности? Это закон социальной жизни*(325). Но это не каузальный, а телеологический закон. "Социальный закон есть закон цели; всякая цель законна, когда она согласна с социальным законом, и всякий акт, направленный к достижению этой цели, имеет социальную ценность, т.е. правовую"*(326). В этих словах есть все: игра словами, смешение научных понятий, игнорирование действительности.
Допустим, что норма социальной солидарности стоит над гocyдapcтвoм. Тогда, казалось бы, должно быть одно общечеловеческое право? Но Дюги колеблется. Конечно, социальная солидарность охватывает всех членов человечества, но пока эти связи слабы*(327). Как объяснит однако Дюги, что положительное право различается по государствам, если оно не зависит от государства? И если социальная солидарность будет охватывать все человечество и даст единое положительное право, то не стоит ли этот ожидаемый процесс в связи с процессом слияния государств?
Если норма социальной солидарности стоит над государством, то Дюги прав, утверждая, что "закон получает свою обязательную силу не в воле властвующих, а в своем соответствии социальной солидарности"*(328). Но тут невольно напрашивается мысль, не представляет ли собой все предприятие Дюги просто этическое обоснование права? Однако Дюги этого вывода не желает: норма социальной солидарности так же мало может быть названа нормой нравственности, как и естественным законом, потому что она не дает оценки индивидуальных актов*(329). Но сам Дюги наталкивает на оценку каждого повиновения закону, каждого нарушения законов - с точки зрения солидарности. Чувствуя трудность отграничить норму социальной солидарности, Дюги пренебрежительно заявляет, что вековой спор о разграничении морали и права кажется ему пустой затеей, потому что "логически нет разницы между правом и моралью". И вдруг через несколько строк Дюги утверждает, что "с ходом цивилизации область морали с каждым днем сокращается в пользу области права"*(330). Трудно себе представить большую путаницу понятий, чем та, какую обнаруживает Дюги, выступивший со смелой мыслью перевернуть реальное отношение между правом и государством.
Если Краббэ и Дюги понимают отношение между правом и государством, как верховенство права над государством, то Еллинек, выразитель течений германской мысли, представляет себе это отношение в форме параллелизма. Право и государство идут нога в ногу, государственный порядок есть в то же время и правовой порядок. Созданное государством право обязывает не только подвластных, но и само государство*(331).
Историческое соотношение между правом и государством Еллинек разрешает так. "Если понимать под государством политическое общение современных народов, то право, без сомнения, существовало и до него. Но если мыслить государство динамически и определять его, как высший в данную эпоху основанный на власти союз, то ответ получится совершенно иной"*(332). Так как с научной точки зрения нельзя смотреть на государство только в современной его форме, то, по-видимому, подготовлен ответ, что и логически "всякое право должно быть создано или допущено государством"*(333). Ho Еллинек дает иное решение. "Два психологических элемента обуславливают превращение государственного порядка в правопорядок. Первый, превращающий фактически осуществляемое в нормативное, есть элемент консервативный; второй, порождающий представление о праве, стоящем над положительным правом, представляет собой рационалистический, эволюционный, прогрессивный, направленный на изменение существующего порядка, элемент правообразования"*(334).
Таким образом вечный параллелизм права и государства Еллинек стремится доказать, во-первых, тем, что "фактические отношения господства должны быть признаваемы и как правовые", "превращение власти государства, первоначально повсюду фактической, в правовую всегда обуславливалось тем, что присоединялось убеждение о нормативном характере этого фактического элемента, что должно быть так, как есть"*(335). Ничего нельзя возразить против утверждения; что давно сложившиеся фактические отношения приобретают характер нормативных, правовых. Но если факт не имеет за собой никакой давности, если господство установилось только вчера, как это происходит при перевороте, откуда приобретет фактическое правовой характер? Если стоять на психологической почве, то необходимо, чтобы факт уложился в сознании, а чтобы граждане освоились с мыслью, что то, что произошло, и должно было произойти, на это требуется время. Еллинек делает совершенно неожиданный оборот и утверждает, что "осуществление государственной власти узурпатором тотчас же создает новое правовое состояние, так как здесь нет такой инстанции, которая могла бы признать факт узурпации юридически ничтожным"*(336). Итак, воякое господство властвующих имеет правовой характер, потому что нельзя оспорить правомерности захвата власти. Разве же такое утверждение не доказывает лучше всего полной несостоятельности мнения, будто государство всегда существует и действует в категории права?
С другой стороны Еллинек предвидит, что традиционный государственный порядок может разойтись с требованиями, предъявляемыми обществом к праву. Конечно, нет ничего логически невозможного в том, что между правом, поддерживаемым государством и нравственными требованиями может возникнуть несоответствие. Но с точки зрения Еллинека здесь кроется большое затруднение. Для Еллинека "необходимым признаком всякого права является то, что оно есть право действующее", и действующим называется то право, которое соответствует "убеждению в том, что мы обязаны следовать этой норме". "На этом чисто субъективном моменте построен весь правопорядок"*(337). Но если так, то общественные требования, вытекающие из убеждения, что необходимо следовать таким-то новым, непризнанным со стороны государства, нормам, должны быть признаны действующим правом. В каком же тогда отношении окажется право, поддерживаемое государственной властью и расходящееся с убеждениями подвластных, к праву, отвечающему убеждениям подвластных, но не поддерживаемому или даже подавляемому государственной властью? Отрицать такие конфликты не может никто, не закрыв предварительно глаза на действительную жизнь. Но с точки зрения параллелизма права и государства они необъяснимы.
Мы рассмотрели важнейшие попытки опровергнуть то положение, что право есть произведение государства, что право держится только государством, что государственная власть, творящая право, стоит сама вне правовой досягаемости. Все эти попытки не выдерживают логической критики. Сознавая свою теоретическую слабость, защитники стремятся поставить вопрос на почву постулата. Но попытки подчинить государство праву не выдерживает и этической критики. Дело не в том, чтобы связать государство правовыми нитками подобно тому, как лилипуты связывали Гулливера. Вопрос в том, как организовать власть так, чтобы невозможен был или был доведен до minimum'a конфликт между правом, исходящим от властвующих, и нравственными убеждениями подвластных. Для этого не надо изображать мнимые правовые гарантии, а следует лишь раскрывать нравственный долг гражданина в связи с сознанием личного интереса.
 

 

Мотивы правового поведения

Просмотров: 3 050
Литература: Шершеневич, О чувстве законности, 1898; Ярош, Чувство законности, 1882.

Нормы права усваиваются теми же способами, как и нормы нравственности, даже больше, - в качестве норм нравственности. Так как значительное число норм права, по своему содержанию, совпадает с нравственными, то восприятие нравственных воззрений влечет и познание юридических требований.
Но, даже независимо от такого совпадения, усвоение норм права достигается вследствие воспитания в общественной среде. С основными нормами права каждый знакомится с малых лет, благодаря только тому, что живет и вырастает в атмосфере права. Случаи, затрагивающие с юридической стороны семью, в которой воспитывается человек, а также близких родственников и знакомых, гласность суда, печатание в газетах судебных отчетов, участие в судебной деятельности в качестве присяжных заседателей, свидетелей, экспертов, - все эти обстоятельства имеют не малое воспитательное значение в юридическом смысле. Государство, сознавшее, насколько для его целей важно, чтобы граждане обладали знанием норм права, под действием которых им приходится жить, старается распространить юридическое образование школьным путем. Примеры и жизненный опыт, побуждающий каждого знакомиться с содержанием норм, которые ближе всего касаются его интересов, также способствуют ознакомлению с действующими нормами.
Поддерживая стремление граждан усвоить себе содержание норм права, и рассчитывая на возбуждение мотива повиновения действием угрозы, - государство принимает меры к тому, чтобы граждане могли познать содержание предъявляемых к ним требований. С этой целью государство обнародовывает законы, оглашает их в людных местах, печатает, собирает в сборники, систематизирует в кодексы. Этим путем достигается большая точность содержания норм и большая легкость ознакомления с ними.
Но в кодификации не содержится отличительный признак норм права, потому что, во-первых, нормы права в начале жизни народов не кодифицированы, как и нравственные нормы. А на позднейших ступенях не все нормы права кодифицируются (обычное право); во-вторых, нет ничего невозможного в кодификации основных нравственных норм, чему доказательством служит нередко встречающаяся кодификация нравственных правил в религиозных памятниках.
Если достигнуто познание норм права, то, спрашивается, что побуждает человека согласовать свое поведение в каждом отдельном случае с требованиями объективного права?
Как и в области нравственности, первыми побудителями к выполнению велений права являются унаследованные и усвоенные воспитанием наклонности.
Путем наследственности создается предрасположение к тому или иному поведению, согласному или противному требованиям права. Heпридавая слишком большого значения политической способности рас, нельзя совершенно отрицать расового момента в деле создания и укрепления политического И правового строя. "Среди народов, начинающих свою историю, бывают суровые, воинственные и властолюбивые племена, а, с другой стороны, - мирные, кроткие и покорные. Сравнительное народоведение учит, что темперамент рас представляет именно то душевное свойство, которое обладает выдающимся политическим значением, и что именно в этом отношении расы особенно заметно отклоняются друг от друга. Сильный темперамент, который соединяется с интеллектуальной одаренностью, стремление к свободе и сила изобретательности - вот что делает расу способной к выдающейся политической культуре"*(311). Антропологический момент определяет способность человека сдерживать свои порывы, подчинять свои интересы общим, представлять себе ряд последствий своего поведения. До сих пор во многих местах крепко держится чувство кровавой мести, как, наприм., на Кавказе, в Албании. Только воспитание ряда поколений в состоянии искоренить эту наклонность. Чувство свободы и независимости у англичанина с одной стороны, и чувство покорности, пренебрежение к форме отношений у русского, с другой, - продукты долгой наследственности.
Большая или меньшая готовность подчиняться нормам права обуславливается действием воспитывающей среды. Народ, приученный всем государственным строем, всей системой государственного управления к точному соблюдению норм права, проникается уважением к законному порядку, усваивает себе наклонность следовать установленным законам. Напротив, народ, воспитанный в постоянном нарушении законов, в отстаивании формы, только когда она клонится к выгоде властвующих, и в пренебрежении к ней, когда она обеспечивает противные интересы, в требовании сообразоваться с переменчивыми видами правительства, а не с твердыми законами государства, - такой народ равнодушно относится к законности управления, не отличается устойчивостью в правовых представлениях, и легко переходит от одного порядка к другому. Члены одного общества выработали в себе привычку отстаивать всеми законными средствами свои права, восставать против малейшего нарушения их законных интересов, относиться недоброжелательно к нарушителям правового порядка, как к общим врагам, а соответственно тому и сами стараются не выходить из пределов своего права. Наоборот, члены иных обществ не усвоили себе привычки отстаивать свои права, равнодушно смотрят на их нарушение, если это не слишком сильно задевает их интересы, готовы отстаивать свои интересы и всякими незаконными средствами, лишь бы была уверенность в безнаказанности; нарушители права в их глазах не более как враги правительства, а не общества, а потому они вызывают в народе скорее сочувствие к своей несчастной судьбе, нежели возмущение содеянным поступком; если не проявляют энергии в защите своих прав, то не прочь, при первой возможности, захватить часть чужих; свои личные цели всегда поставят выше нормы, обеспечивающей общие цели. To, что делает история в отношении всего народа, делает воспитание в отношении отдельного лица.
Отступление или только мысль отступить от привычного, твердо усвоенного соблюдения норм права, производит неприятное душевное состояние, вполне аналогичное угрызению совести. Чувству совести в области нравственности соответствует чувство законности в области права. Как чувство совести представляет лучшее обеспечение нравственного порядка, так чувство законности является лучшей гарантией правового порядка. Можно было бы опасаться за судьбу того государства, где условия общежития вовсе не обеспечивались бы чувствами совести и законности.
Чувство законности, побуждающее к соблюдению велений объективного права, хотя бы вопреки собственным интересам. хотя бы при несочувствии содержанию требования, - находится в состоянии взаимной обусловленности к законности управления. Законность управления воспитывает чувство законности, но чувство законности поддерживает законность управления. Лица, которые стоят во главе управления и дают толчок всему государственному механизму, сами вышли из среды общества, и если они там усвоили себе чувство законности, будут держаться законных форм, потому что они сами привыкли к форме и потому, что они предвидят силу оппозиции в случае отступления. Напротив, пропитанные духом усмотрения и произвола граждане, став у власти, высшей или низшей, легко будут нарушать законность, если только им представится целесообразным допустить исключение из нормы. Если в Англии так прочен законный порядок, то причина тому в чувстве законности англичан, но само чувство законности англичан имеет свой источник в законности управления.
Чувство законности однородно с чувством совести, но не совпадает с ним. Угрызения совести вызываются отступлением от норм нравственных, чувство законности приводится в раздражение совершенным или предполагаемым отступлением от норм права. Во многих случаях эти чувства совпадают, напр., в случае обыкновенного убийства. Но иногда между ними возможна борьба, способная привести к трагическому исходу, и это обстоятельство с очевидностью доказывает что чувства эти не тождественны. Наприм., чувство совести не позволяет человеку судить других, а между тем чувство законности побуждает его к выполнению возложенной на него обязанности присяжного заседателя. По чувству совести человек не решается поднять руки на другого человека, хотя бы то был враг его отечества, a пo чувству законности он сознает необходимость становиться в ряды защитников своего государства.
Мотивом, побуждающим гражданина сообразовать свое поведение с нормами права, помимо унаследованной и усвоенной воспитанием привычки, и даже при отсутствии таковой, является сознание собственного интереса. Этот интерес двоякого рода. Члену общества, во-первых, представляется выгодным соблюдать норму в данном отдельном случае, напр., продавец, выполняя в точности свои обязанности согласно норме права, приобретает возможность, на этом основании, требовать от покупщика исполнения им своей обязанности. Во-вторых, члену общества выгодно приобрести уверенность, что все его сограждане будут сообразовывать свое поведение с установленными нормами права. Поэтому он должен, в собственном интересе, преграждать другим возможность нарушать чужие права и сам не выходить из пределов своего права. Он должен сознавать, что его собственный пример способен вызвать подражание в том же направлении со стороны других и это прежде всего может отразиться на нем самом. Купец, объявляющий себя несостоятельным с целью уклониться от платежа своих долгов полным рублем, должен ожидать, что и постоянные его контрагенты поступят с ним, раньше или позже, точно так же. Правительство, само нарушающее установленные законы в лице своих агентов, не может не ожидать, что и в отношении к нему будет проявлена та же тенденция, насколько то допустят силы нарушителей. Чем выше развитие человека, тем яснее представляется ему значение правового порядка и его влияние на благополучие каждого члена общества в отдельности, тем сильнее укрепляется в нем сознание необходимости следовать предписаниям закона.
 

 

Нормы права

Просмотров: 2 168
Литература: Bierling, Juristische Principienlehre, т. I, 1894, стр. 19-70; Berolzheimer, System, der Rechts- und Wirthschaftsphilosophie, т. III, 1896, стр. 85-125; Sturm, Die psychologische Grundlage des Rechts, 1910; Bekker, Grundbegriffe des Rechts und Missgriffe der Gesetzgebung, 1910; Stammler, Wirtschaft und Recht, 2 B. (pyc. пep. 1907); Ihering, Der Zweck im Recht, т. I, изд. 1893; Frenzel, Recht und Rechtssatze, 1902; Dahn, Die Vernuft im Recht, 1879; Lasson, System der Rechtsphilosophie, 1882, стр. 193-282; Deschesne, La conception du droit, 1902; Boistel, Cours de philosophie du droit, т. I, 1899, стр. 1-150; Picard, Le droit pur, 1908; Holland, The Elements of Jurisprudence, 10 изд. 1908, стр. 14-52; Marby, Elements of Law, 6 изд., 1905, стр. 1-37; Carter, Law, its Origin, Growth and Function, 1907; Salmond, Jurisprudence, 2 изд. 1907, стр. 9-38; Brown, The Austinian theory of Law, 1906, стр. 1-95; Vanni, Lezioni di filosofia del diritto, 3 изд. 1908 стр. 43-94; Lioy Die Philosophie des Rechts,, 1906, стр. 97-116; Carle. La filosofia del diritto, nello stato moderno, 1903; Муромцев, Определение и основное разделение права, 1879; Гамбаров, Право в его основных моментах, (Сборник по общественно-юридическим наукам); Палиенко, Учение о существе права и правовой связанности государства, 1908; Чичерин, Философия права, 1900, стр. 84-104: кн. Е. Трубецкой, Лекции пo энциклопедии права, 1909, стр. 3-30; Хвостов, Общая теория права, 4 изд. стр. 53-60; Коркунов, Лекции пo общей теории права, 1897, стр. 30-118; Петражицкий, Теория права и государства в связи с теорией нравственности, 2 изд. 1909-1910.

Наблюдая право в жизни, мы обнаруживаем прежде всего, что оно всегда выражается в виде правил. Всякий закон, в какую бы грамматическую форму не был он облечен, всегда представляет собой норму или правило поведения. Даже такие законные определения, как, напр.: "завещание есть законное объявление владельца о его имуществе на случай его смерти", или "приготовлением почитается приобретение или приспособление средства для приведения в исполнение умышленного преступного деяния", - являются ничем иным, как нормами. Сами по себе, без связи с другими законами, такие определения не имели бы смысла. Первое из приведенных сейчас определений обращается в следующее правило: всякий раз, когда будет налицо то, что закон признает завещанием, должны иметь применение законные последствия, обнимаемые общим названием наследования по завещанию. Второе из приведенных определений есть указание, обращенное к суду, никогда не наказывать человека, если он будет захвачен на действиях, подходящих под понятие о приготовлении, за исключением перечисленных в законе случаев.
Второе, что замечается во всех нормах права, - это их повелительный характер. Всякая норма права - приказ. Нормы права не предлагают только, не советуют, не убеждают, не просят, не учат поступать известным образом, но требуют известного поведения. Приказ может быть выражен в форме повелительного наклонения, но он не перестает быть приказом, если он выражен и в изъявительном наклонении. Приказ может быть выражен как в положительной форме, так и в отрицательной. Нормы права или требуют от лиц, к которым обращены, чтобы те совершили действия известного рода (повеления), или же требуют от лиц, к которым обращены, чтобы те воздержались от действий известного рода (запрещения). Иначе, как в виде повеления или запрещения нормы права не могут быть понимаемы.
Этому противоречат, по-видимому, законы, выражаемые в форме дозволений, и некоторые энергично отстаивают допустимость дозволительных норм права. "Дозволения в праве не только существуют, но и имеют несомненное практическое значение. Их так же нельзя выкинуть из права, как нельзя выкинуть слова из песни"*(305). Но отрицать нормы права, выраженные в дозволительной форме, и не приходится, потому что они в действительности содержат приказ. Если, напр., новым законом гражданам дозволяется собираться для обсуждения своих дел, то этим самым приказывается полиции не препятствовать им в том, как она должна была это делать при прежнем запрещении устраивать собрания. Если судебному следователю дозволяется принимать меры пресечения в отношении обвиняемого, то это значит, что следователю вменяется принимать законные меры к тому, чтобы обвиняемый не уклонился от суда.
Но, может быть, право способно не только требовать под угрозой, но и возбуждать надеждой на награду? Существует взгляд, что одобрение играет в праве не меньшую роль, нежели угроза. "Действием угроз достигается преимущественно воздержание граждан от совершения действий, правом запрещенных, а системой наград достигается преимущественно совершение гражданами действий, желанных правом"*(306). Протяв такого взгляда вполне основательно замечают, что обещание награды не совместимо с повелительным характером норм права. Когда требуют, то угрожают, а не соблазняют*(307). Приказ, если бы он даже соединялся с обещанием награды, опирается своей сущностью на сопровождающую его угрозу, иначе он превратится в просьбу, что совершенно не соответствует характеру норм права. Действительно, мы встречаем в законе обещание медали за спасение погибающего, но закон не требует такого подвига, а только в случае его проявления приказывает своим агентам представить о сем для награждения героя медалью. Такое же одобрение можно видеть в награждении должностных лиц орденами, но и в этом случае перед нами приказ, обращенный к старшим агентам власти, награждать младших орденами, в случае обнаруженного с их стороны усердия.
Если норма права сопровождается неизменно угрозой зла, то это еще не отличает права от иных социальных норм, которым также свойственна подобная угроза. Напр., клуб может установить для своих членов целую лестницу наказаний, в интересах поддержания в своих стенах определенного поведения: штрафы, замечание старшин, запрещение на время посещать клуб, исключение члена. Признавая, что нормы поведения, сопровождаемые угрозой, могут исходить из различных общественных групп, мы присваиваем название правовых только тем нормам, соблюдение которых предписывается под угрозой, исходящей от государства. He то важно, кто выработал содержание нормы, особые ли органы власти, или отдельные ученые, или само общество, в своем целом или в своей части, - важно, кто требует соблюдения нормы. Если это требование исходит от высшей власти в данном общественном союзе, веления которой неспособна отменить никакая иная, стоящая над ней, власть, то такие нормы мы называем нормами права. Веления всех других лиц, подчиненных верховной власти, частных или официальных, не имеют сами по себе правового характера, но могут приобрести его, и приобретают его тогда, когда верховная власть признает за их приказами такую же обязательность, как бы они исходили от нее самой, т.е. другими словами, она приказывает следовать их приказам.
Соответственно сказанному, нормы права называются действующими, насколько соблюдение их требуется государством. По другому взгляду, действующими нормами следовало бы считать те, которые признаются в данный момент. Но тогда невозможно было бы провести различие между правом и правовым идеалом, который в данное время отвечает воззрениям общества.
Так как нормы права отличаются от других социальных норм тем, что соблюдение их поддерживается требованием, исходящим от государства, то отсюда следует: 1) что вне государства нет права, и 2) что действие норм права ограничивается пределами власти государства.
Каково же содержание угрозы? В чем может заключаться то зло, которым грозит норма права, на случай своего нарушения? Прежде всего это может быть лишение нарушителя не принадлежащих ему ценностей, которые он неправильно удерживает в своем имуществе. По требованию собственника у владельца отнимается чужая вещь, по требованию кредитора из имущества должника извлекается ценность, равная неуплаченному долгу. Во-вторых, угроза может быть направлена на лишение нарушителя принадлежащих ему благ, на лишение его тех благ, которыми пользуются другие граждане, личной и имущественной неприкосновенности. Его имущество может быть конфисковано, полностью или частично, его могут лишить свободы, заключить в тюрьму, свободы передвижения, водворив на жительство, его могут лишить физической неприкосновенности, подвергнув телесному наказанию. Наконец, угроза может иметь своим содержанием признание недействительности тех актов гражданина, которые были направлены на достижение известных юридических результатов. Он рассчитывал создать отношение, обеспеченное государственной силой, но при этом нарушил нормы права, определяющие порядок и условия совершения акта, и государство отказывает ему в юридической защите, напр., при признании недействительности договора или завещания.
 

 

Постановка вопроса

Просмотров: 879
Литература: Salomon, Das Problem der Rechtsbegriffe, 1907; Elzbacher, Ueber Rechtsbegriffe, 1900; Катков, К анализу основных понятий юриспруденции, 1903.

Видное место среди социальных норм занимают нормы права. Найти определение понятия о праве, столь важного для юристов, теоретиков и практиков, - составляет издавна заветную мечту общественной мысли. He подлежит сомнению, что достижение этой цели стоит в зависимости от правильной постановки задачи.
Эта задача заключается в том, чтобы определить понятие о положительном праве. Вниманию исследователя подлежит только то право, которое действует, но не то право, которое должно бы действовать. Этим ограничением избегается при определении понятия опасность смешения права с правовым идеалом, со справедливостью.
Но и при такой постановке вопроса, когда определению подвергается только действительность, встает затруднение, обусловливаемое двойственным значением слова "право" в применении к положительному праву. Это название употребляется для обозначения права в смысле объективном, т.е. совокупности социальных норм известного рода, а также для обозначения права в смысле субъективном, т.е. создающейся для каждого субъекта свободы действий, возможности осуществления своих интересов. Эта двойственность выступает с очевидностью в такой, напр., фразе: по русскому праву жена имеет право на содержание от мужа*(288).
Однако некоторые ослабляют возникающее отсюда затруднение, усматривая в этой двойственности только две точки зрения на один и тот же предмет. Существует мнение, что объективное и субъективное право только две стороны одного и того же понятия. "Скорее нужно признать, говорит Гамбаров, что субъективное и объективное право суть соотносительные понятия, не противополагающиеся друг другу, а взаимно определяющиеся, и взаимно обуславливающиеся"*(289). По другому взгляду объективное право есть не что иное, как абстракция, выводимая из отдельных представлений, которые называются субъективными правами. Так думают, напр., Ленинг, Бирлинг. "Представление, что определенный поступок заинтересованного лица, имеющий место в конкретном случае, соответствует данному положению вещей, представление это, будучи возведено во всеобщее представление для всех одинаковых случаев, есть не что иное, как правовое положение, правовая норма или правило"*(290).
Но с такой точкой зрения согласиться нельзя. Если у нас имеется представление, что должник обязан заплатить занятые деньги, а кредитор имеет право их требовать, то оно создалось не путем отвлечения от наблюденных случаев, когда должник платил, а кредитор требовал, а путем вывода из правила, кем-то установленного и нами познанного. He потому существует норма о праве требовать возврата долга, что кредиторы обыкновенно требуют, а наоборот, кредиторы требуют своего долга, потому что существует такая норма. Объективное и субъективное право в действительности совершенно различные понятия. Субъективному праву всегда соответствует объективное право, но объективное право может существовать без соответствующего субъективного права. Вопреки весьма распространенному мнению*(291), объективное право логически вполне мыслимо без субъективного права. Поэтому объективное право составляет основное понятие, а субъективное право - производное. Определение понятия о праве должно быть направлено всецело на объективное право.
Таким образом, задача еще более сузилась: в положительном праве мы ищем, что такое объективное право.
Но и при такой постановке вопроса, его решение встречает затруднение в обычном словоупотреблении. В жизни со словом "право" соединяется ряд представлений довольно различного характера. Так говорят, о нравственном праве, о логическом праве. В некоторых случаях применения слова "право" слишком резко обнаруживается несоответствие употребленного слова с действительным его значением, напр., когда говорят о праве на любовь, о праве на уважение, о праве на верность. Всякий, кто позволил себе такое вольное приложение названия "право", легко согласиться сам с неточностью употребляемых им слов, потому что слишком очевидно, что такое право неспособно быть обеспеченным. Но встречаются такие случаи неточного употребления слова "право", когда обнаружение несоответствия становится значительно труднее, напр., право наказания, потому что из ежедневного опыта нелегко обнаружить, что такое право не нуждается в обеспечении. Правда, все приведенные примеры неточного словоупотребления относятся к праву в смысле субъективном, но именно неясность различия между субъективным и объективным правом отражает неправильные представления о субъективном праве на представлении о праве в смысле объективном.
Тесная связь правоведения с жизнью, практический характер этой науки не допускают пренебрежения к общепринятому словоупотреблению, и обязывают считаться с установившимися названиями. Правоведение не может заменять общепринятые наименования искусственно составленными словами, потому что это лишило бы его практической ценности. Однако и зависимость науки от жизни не может быть безусловной. Наука не может и не должна примириться с таким положением дела, когда известное слово употребляется для обозначения самых различных вещей, когда, вследствие такого неумеренного расширения названия в самой жизни создается спутанность понятий. "Если название достигло такого состояния, говорит Милль, когда, придавая его какому-либо предмету, мы не утверждаем о последнем буквально ничего, оно стало непригодно для целей как мышления, так и сообщения мыслей. Его можно сделать пригодным, только отняв у него часть его многоразличных значений и ограничивая его применение предметами, обладающими некоторыми общими свойствами, созначение которых можно ему придать"*(292). Также и Бэн при составлении определений рекомендует "пожертвовать кое-чем из обычного значения слова", и делать выбор между случаями применения, пока не образуется класс, обладающий действительно важным признаком*(293).
Если бы мы стали на точку зрения распространенного словоупотребления, то должны были бы дать определение понятия о праве, охватывающее все случаи, к которым применяется выражение "правовой". Таковым могло бы быть определение права, как совокупности правил общежития. Так и поступают некоторые. Напр., Бирлинг утверждает, что "право в юридическом (?) смысле есть вообще все, что люди, живущие в каком-либо общении друг с другом, взаимно признают, как норму и правило этого общежития"*(294). Конечно, такое определение имеет большое удобство, потому что под него подойдет каждый случай употребления слова "право". Но, охватывая все случаи, оно, по чрезмерной общности созначения, не достигает вовсе цели, и тотчас обнаружит свою недостаточность, так как по тому же общепринятому словоупотреблению не каждое правило общежития может быть названо правом, так как в той же жизни, оно постоянно противополагается и отличается от нравственности, приличия, обрядов. Другими словами, пришлось бы видовое понятие о праве слить с родовым понятием о правилах общежития, в состав которых право входит только как вид, а это противно всяким правилам логики. Сверх того, такой прием ведет к неправильным выводам, вроде: где общество, там и право*(295), человек по природе существо правовое*(296).
 

 

Формы государства

Просмотров: 1 092
Литература: Passy, Des formes de gouvernement, 1870; B e r n a t z i k, Republik und Monarchie, 1892; Walther, Der Statshaupt in der Respubliken, 1907; 3веpeв, Основание классификации государств, 1883; Алексеев, К вопросу о юридической природе власти монарха в конституционном государстве, 1910.

Историческая и современная нам действительность представляет чрезвычайное разнообразие государственных форм. Классификация их, установление основных типов всегда привлекали к себе внимание мыслителей. К разрешению этой задачи подходили не только с одной логической стороны, но вносили и политический момент, обусловленный интересами исторической эпохи.
Аристотель в основание своей классификации, пользовавшейся большим авторитетом не только в древности, но и в течение средних веков, положил два принципа: число властвующих и характер властвования. С одной стороны существенным казалось, сколько лиц правят, один, немногие, большинство, с другой - в чьем интересе правят, в личном или в общественном. Соответственно тому получались три пары форм государства: монархия и тирания, аристократия и олигархия, демократия и охлократия. Полибий, стоя на почве этой классификации, указал на закон круговорота, в силу которого каждая чистая форма обнаруживает тенденцию к искажению своего типа и к переходу в другой тип: монархия, деспотия, аристократия, олигархия, демократия, охлократия, монархия... В противодействие такому закону Полибий выдвинул смешанную форму, как гармоническое сочетание монархических, аристократических и демократических элементов. Этот тип взят был из действителности, Рим, который, по мнению Полибия, достиг в консулах, сенате и комициях этого идеала.
Этого трехчленного деления придерживался и Монтескье. Если он рядом с монархией поставил деспотию, то в этом случае он, жертвуя научной точностью, пользовался полемическим приемом против абсолютизма, в защиту личной свободы. Но в своей классификации Монтескье, рядом с различием по природе правления выставляет еще новый признак: принцип правления или психологическую основу, на которой может быть построена та или иная форма правления. Такими принципами являются: для деспотии - чувство страха, для монархии - чувство чести, для аристократии - умеренность, для демократии - сознание общественного долга. Монтескье является самым видным сторонником и пропагандистом смешанной формы, идеал которой он видел в Англии.
Кант переходит уже к двухчленному делению, и противополагает монархии только республику. При этом основной принцип деления - это соединение или разъединение властей. Где исполнительная власть обособлена от законодательной - там налицо республиканская форма. Где власти соединены, там деспотия, в чьих бы руках власть не находилась. С этой точки зрения Кант мог говорить о республиканской монархии и деспотической демократии. В течение XIX века двойственное деление вытеснило тройственное, что объясняется отсутствием в современной действительности государств аристократического типа.
Если все государства разделяются на два основных типа, монархию и республику, то спрашивается, что составляет предмет классификации? Очевидно, таким предметом не может быть государство во всем своем бытии. Иначе, пришлось бы различать государства большие и малые, земледельческие и индустриальные, культурные и отсталые и т.п. С точки зрения цели классификации должна быть принята в соображение та сторона, которая является наиболее существенной для внутреннего государственного и правового порядка. Такой стороной необходимо признать государственное устройство. Вопрос о том, что такое государственное устройство, есть вопрос о том, кто является органом власти, или, иначе, кто те лица, чья воля подчиняет себе волю всех лиц, живущих в пределах данной территории ? При такой постановке вопроса возможно возражение, что иногда, при монархическом режиме, государству навязывается воля фаворитки или фаворита. Однако, решающим является то обстоятельство, что все считаются с волей выраженной от лица монарха, не входя в исследование, какими мотивами она сама определилась.
Против сосредоточения внимания на государственном устройстве высказался Рихард Шмидт. Вопрос о форме государства сложный. "Он распадается на самостоятельные вопросы, - кто в государстве функционирует в качестве законодателя, кто в качестве правительства, и кто в качестве органа, контролирующего правительство". "Основной вопрос в проблеме о форме государства, есть вопрос о том, абсолютно ли правление, или ограничено известной организацией. И уже на втором плане стоит вопрос о форме правления, т.е. как организован правящий орган, на началах монархических, аристократических или демократических"*(273). С этим мнением никак нельзя согласиться. Характер управления зависит от того, кто орган управления, если не в каждом конкретном случае, то в типическом проявлении. Характер управления, вне формы государства, есть нечто изменчивое и неуловимое. Поэтому в основу классификации эта сторона не может быть положена.
Монархия есть такая форма государства, в которой имеется единоличный, наследственный и безответственный орган власти. Источник силы этого органа заключается в исторической традиции, в мистическом уважении или к самой идеи монархии или к долго царствующей династии. В представлении неразвитого человека абстрактная власть только и умещается в образе живого человека. Личные качества монарха, его ум или неразвитость, доброта или жестокость, смелость или трусость, имеют уже второстепенное значение, способствуя лишь повышению или понижению монархических чувств в стране.
Монарх прежде всего орган единоличный. Его личная воля имеет властное значение. Правда, в истории имеются примеры видимого совместного царствования двух лиц. Указывают на Вильгельма III и Марию, на Петра I и Иоанна V. Но то обстоятельство, что подпись Марии стоит под актами рядом с подписью ее мужа, еще мало говорит в пользу того, что она властвовала. Пример из русской истории доказывает именно невозможность совместного властвования. Совместное царствование всегда приведет к единоличному властвованию, или подорвет саму монархическую идею и уничтожит монархическую власть.
Монархическая власть есть власть наследственная. В наследственности весь смысл и вся сила монархизма. Опять-таки история как бы опровергает этот признак монархии. В старой Германской Империи и в Польше император и король выбирались. Но вопрос в том, были ли они органами власти? В том и другом случае было только одно название, лишенное реального содержания, в том и другом случае титул монарха был обращен не к государству, а к внегосударственным отношениям. Наследственность короны - вовсе не метафора, - это сама реальность. Метафорой следует признать обратное положение, выставляемое Еллинеком: "не монарх наследует корону, а корона - монарха"*(274).
Монарх всюду признается безответственным. Этот принцип принят в интересах поддержания престижа монарха, на котором строится вся его власть. Безответственность монарха распространяется не только на политическую его деятельность, но и на его действия, имеющие уголовный характер, напр., убийство в запальчивости, нанесение личного оскорбления. В Англии даже гражданская ответственность обусловлена предварительным согласием монарха на предъявление к нему иска.
Монарх считается главой государства. Это выражение следует понимать не в том смысле, что он стоит над государством, а в том, что он признается лицом занимающим в обществе высшее социальное положение, а также представителем государства на внешней стороне. Таковы характерные признаки монарха вообще, независимо от различных видов монархии в исторической действительности. Но монарху стремятся иногда придать такие признаки, которые могут быть присвоены ему только при одном виде монархической власти.
Монарху, независимо от того, абсолютная или конституционная монархия, приписывается вся полнота государственной власти. "Конституционный монарх, говорит Лабанд, есть единственный носитель нераздельной и неделимой государственной власти"*(275). По мнению Еллинека, "существенен для монарха тот признак, что он представляет высшую власть государства". "Поскольку эта высшая власть, от которой исходит и которой поддерживается вся деятельность государства, сосредоточена в руках одного лица, государство есть монархия"*(276). "Как абсолютная монархия, - говорит Борнгак, - так и конституционная, основаны на монархическом начале соединения всех прав государственной власти в лице монарха, превращения личности государства в личность господствующего. Монарх не орган и не носитель государственной власти, и, что особенно мило звучит, не бюрократическая вершина в общественном государстве, а воплощение самой государственной власти"*(277). Такой взгляд поражает своей странностью. Если не во власти конституционного монарха издать закон без соучастия парламента, значит монарх не обладает всей полнотой власти; если в управлении парламентарный монарх не властен выбирать себе министров по усмотрению, а вынужден подчиняться воле парламента, - значит у монарха не сосредоточена вся власть; если конституционный монарх не может уничтожить ни одного судебного решения и даже сместить судью, его постановившего, - значит имеются пределы его власти в другой власти, а потому власть монарха не верховна. Сторонников противоположного взгляда, имеющихся в большом числе среди германских ученых, нисколько не спасает замечание, что, обладая всей полнотой власти, монарх лишь ограничивается в ее осуществлении. При переходе от абсолютизма к конституционной системе "имелось ввиду, и было достигнуто, утверждает Аншютц, сохранить за короной, как и прежде, всю государственную власть quoad jus и ограничить ее quoad exercitium, в применении власти, насколько это явственно указано было в конституции"*(288). Но не ясно ли, что власть только в применении и проявляется, и если здесь она встречает какое-либо ограничение, признаваемое германскими юристами за юридическое, то ни о какой полноте государственной власти, воплощенной будто бы в лице конституционного монарха, не может быть и речи.
Историческая действительность представляет нам два вида монархии : абсолютную и ограниченную или конституционную. В исторической последовательности абсолютная монархия предшествует конституционной, и, даже уступив ей место, долго оказывает влияние на свою преемницу.
 

 

Происхождение государства

Просмотров: 2 424
Литература: Berolzheimer, System der Wirthschafts und Rechtsphilosophie. т. III, стр. 29-70; Гумплович, Обшее учение о государстве, 1930, стр. 47-114; Letourneau, Evolution politique, 1890; Спенсер, Развитие политических учреждений, 1882; Дженкс, Происхождение верховной власти, 1907.

Вопрос о происхождении государства может быть рассматриваем с двух сторон. Можно исследовать, каким образом впервые в недрах общества зародилось государство. Иначе ставится вопрос, когда исследуется, каким образом в настоящее время, когда все почти человечество живет в государственном состоянии, возможны новые государственные образования. Остановимся только на первичном происхождении государства.
Но, и к этому вопросу подходят неодинаково. Вопрос о происхождении государства смешивается с вопросом об обосновании государства. Конечно, логически эти два вопроса совершенно различны, но психологически они сходятся общими корнями. Вопрос о том, почему нужно повиноваться государственной власти, в представлении связывается с вопросом, каково происхождение ее. В строго теоретическую проблему о происхождении государства вносится чисто политический момент. He то важно, каково было в действительности происхождение государства, а как найти такое происхождение, которое способно было бы оправдать предвзятый вывод.
Одним из самых старых объяснений происхождения государства является теократическая теория. Теория божественного происхождения принимала различные образы. Можно утверждать, что государство, как форма общения, предписана человеку Богом, или же, что данное государство возникло непосредственно волей Бога. В сущности, такое непосредственное участие Бога в установлении государства мы встречаем только у евреев. Если государство вообще, или данное государство в частности есть творение Высшего Существа, то отсюда практический вывод - неприкосновенность государства для человека и недопустимость его критики.
Вопрос может быть поставлен несколько иначе. Государство имеет божественное происхождение, потому что все в мире происходит по воле Бога. В такой форме теория, хотя имеет более твердую почву, так как не требует исторических подтверждений, но менее достигает своих политических целей. Если государство основывается на воле Бога, как и все дела человеческих рук, то, следовательно, языческое государство имеет такое же происхождение, как и христианское. Еще более резкий вывод получится, если признать, что и революционные силы, враждебные государству, проявляются и действуют по той же воле. Поэтому в такой форме теория божественного происхождения государства имела незначительное применение.
Чаще всего теократическая точка зрения относилась не к самому государству, а к одному из элементов его, - к власти, притом не в отвлечении, а в конкретном ее проявлении. Божественное происхождение имеет власть монарха, потому что ему самому приписывалось такое божественное происхождение. В таком виде эта теория имела наибольшее применение в древнем Востоке, но значительно ослабленные отголоски ее доносятся, через всю западно-европейскую историю, вплоть до наших дней.
В новое время теоретическая реставрация идеи божественного происхождения дана была во Франции графом де - Мэстр и в Германии Фр. Шталем. "Всякая государственная власть происходит от Бога, и все государи осуществляют свою власть, как исполнители божественной воли"*(260). "Божественное установление означает не только то, что государство есть вообще предписанная Богом форма общения, но так же, что данное устройство и данные носители власти имеют божественную поддержку"*(261). Новейший представитель теократизма, Катрейн, на вопрос, как возникает государственная власть и откуда берет она свое основание, отвечает, что источником государственной власти является воля Бога, познаваемая естественным разумом. Но Катрейн различает власть и носителей власти и утверждает божественное основание только самой власти*(262).
Из трех точек зрения, в которых выразилась теократическая теория, первая не имеет исторических подтверждений, вторая вообще не дает никакого объяснения для происхождения государства, а третья предполагает веру и не допускает доказательств.
Иное объяснение дается государству с точки зрения теории договорного происхождения. Люди, не бывшие никогда в государственном состоянии, мало еще связанные с собою элементарными формами общения, сразу, по соглашению, актом сознательной воли, создают государство. Побуждением к такому переходу от состояния изолированности к состоянию государственности, служат: а) желание осуществить природную склонность к общежитию (Гуро Гроций), или b) желание устранить природную враждебность друг к другу (Гоббс). Переход от естественного состояния к государственному достигался или одним актом (Локк) или двойным актом: соединения, pactum unionis, и подчинения, pactum subjectionis (Пуффендорф).
Договорная теория являлась политическим орудием. В средние века ею пользовались сторонники папской власти, чтобы опровергнуть божественное происхождение светской власти, но к ней прибегали и защитники светской власти, чтобы доказать самостоятельность государства и опровергнуть посредничество наместников Петра. В новое время, с XVII века, договорная теория выдвигается против абсолютизма, оторвавшего власть от общественного влияния. Только Гоббс воспользовался договорной теорией для защиты абсолютизма, но его точка зрения казалась сомнительной даже тем, кого он старался поддерживать. Большинство же пользовалось теорией в совершенно противоположном направлении. Если государство основано волей граждан, то на этой воле держится государственное устройство и управление. Граждане в праве направлять государство в сторону своих интересов. Никакие исторические извращения не могут воспрепятствовать этому логическому выводу.
До государства человек жил в естественном состоянии и потому пользовался естественными правами. Вступая в государство, он ищет лучшего положения, а потому государство, определяя юридическое положение гражданина, не может спуститься ниже уровня естественных прав, которые вследствие этого для государства неприкосновенны (Локк). Возможен однако другой вывод. Вступая в государство, гражданин складывает к ногам его свои естественные права "без остатка", и потому государство, как общая воля, может по своему усмотрению устроить быт граждан, как найдет это наилучшим, не считаясь ни с какими традициями (Руссо).
Договорная теория происхождения государства в настоящее время совершенно дискредитирована. Против нее был выдвинут ряд возражений, подрывающих ее состоятельность. Юридическая несостоятельность рассматриваемой теории усматривается в том, что она основывает государство на договоре, тогда как договор, как юридический акт, сам основывается на государстве. Мы уже видели слабость этого возражения. Оно особенно недопустимо в устах тех, кто ставит право над государством. Но даже с точки зрения тех, что считает государство источником всякого права, никакого circulus vitiosus в договорной теории нет. He всякое соглашение есть юридический акт, оно приобретает такой характер только тогда, когда оно, по содержанию и по форме, отвечает условиям, при которых государство обещало свою охрану.
Психологическая несостоятельность договорной теории обнаруживается в том, что люди, не имевшие эмпирически приобретенного представления о государстве, не могли сознательно согласиться об учреждении такой формы общения. Это возражение, конечно, верно, но непонятно, как им могут пользоваться интуитивисты.
Историческая несостоятельность, которую особенно часто подчеркивают, состоит в том, что история не дает нам примера договорного образования государства. Сила этого возражения ослабляется однако тем, что первичное образование государства лежит чаще всего за пределами исторически достоверных данных. Нет основания отрицать предположение, подтверждаемое преданиями, что роды И племена, под натиском врага, согласились торжественно подчиниться избранному вождю не только на время, но и навсегда. История образования германских государств необъяснима без предположения добровольных соединений в эпоху переселений. Но несомненно верно, что исторической действительности противоречит утверждение, будто связь, соединяющая граждан современных огромных государств, может быть сведена к договорному основанию.
Наконец, политическая несостоятельность договорной теории явно выступает из того, что если государство основывается на воле граждан, то та же воля должна открыть возможность расторжения государственного договора (Фихте). Стоя на этой точке зрения необходимо было бы допустить выделение и обособление любой части граждан для образования нового государства. Напр., поляки, опираясь на эту теорию, могли бы отойти от Германии, Австрии и России, чтобы восстановить Польшу. Если логический вывод, сделанный из теории, оказывается в явном противоречии с действительностью, это значит, что теория неверна.
Патримониальная теория объясняет происхождение государства из поземельной собственности. Государственная власть не идет от народа, как это полагала, напр., договорная теория. Она вытекает из собственного права властвующего или властвующих. Это не что иное, как медленно, в течение продолжительных и незаметных изменений, преобразованная власть собственника над живущими на его земле. Право собственности на землю является первоосновой господства над территорией.
Эта точка зрения питается теми отношениями, которые дает нам средневековая историческая действительность. Представление о принадлежности всей земли королю или князю долгое время держится в Германии, Франции, России, и до сих пор находит себе юридическое выражение в Англии. Государственная территория выходит из государевой земли. Государственное хозяйство, финансы, есть постепенное преобразование из частного хозяйства государя. Необходимые расходы долгое время покрываются только из частных средств государя. Налоговое обложение рассматривалось не как государственная обязанность, а как позорный знак личной подчиненности. Органы подчиненного управления, как, напр., министр, и пo названию и по существу, вышли из частных слуг. Самые должности составляли частное достояние и продавались, как и всякая собственность. Военная служба не была повинностью, а основывалась на договорном начале найма. Такое медленное преобразование всех частных отношений в публичные не дает возможности в точности определить момент рождения государства.
Патримониальная теория с особенной силой была выдвинута в реакционное время после французской революции фон-Галлером. Она старалась найти объяснение в феодальном строе и нельзя отрицать ее исторической обоснованности. Но она дает неверное освещение верных исторических фактов. Патримониальная теория стремилась вывести государственную власть из права собственности, чтобы обосновать "собственное право" государя. Но, где нет государства, не может быть и права поземельной собственности, потому что некому было установить и охранять права. Патримониальная теория поневоле должна была искать опоры в естественном праве, против которого она выступила. В действительности было не право собственности, a было насильственное обладание, приобретенное и охраненное собственной силой. Поэтому патримониальная теория, с точки зрения исторической действительности, передвигается в теорию завоевательного происхождения государств.
Теория семейного происхождения ищет корней государства в семье и стремится определить момент перехода от семейного строя к государственному. Являясь первоначальной формой организованного общения, семья путем естественного размножения переходит в род, как союз лиц, объединенных происхождением от общего родоначальника и подчинением его власти. В свою очередь род, вследствие экономических условий, расколовшийся на несколько самостоятельных родов, принимает форму племени, как союза лиц, объединенных преданием об общем происхождении. Племя переходит в народность, как союз лиц, объединенных общностью исторического прошлого. В этом ряде общественных союзов момент перехода к государственному состоянию тот, - когда утрачивается чувство кровного родства и создается власть, лишенная семейной основы. Собственно государственная власть составляет постепенное преобразование власти отца, переходящую во власть родоначальника, потом племенного старейшины, и достигающую власти государя.
 

 

Задачи государства

Просмотров: 1 507
Литература: Lasson, System der Rechtsphilosophie, 1882, стр. 310-350; R. Schmidt, Allgemeine Staadslehre, т. I, 1901, cтp. 145-156; Еллинек, Общее учение о государстве, 1908, стр. 167-193; Menger, Neue Staatslehre, 1903 (рус. пер. два); Б. Кистяковский, Государство правовое и социалистическое (В. фил. и псих. N 95).

Вопрос о цели государства издавна занимал внимание как философов, так и политических писателей. Только в новейшее время этот вопрос стал несколько стушевываться.
Самая постановка вопроса может быть двоякая. Можно спрашивать, зачем существует государство, какая цель того общения, которое носит название государства? Иначе становится вопрос, когда отыскивают, какие цели преследует существующее государство? В первом случае речь идет об абсолютной цели, во втором - об относительной.
Существует однако течение мысли, отрицающее самый вопрос о цели государства. С одной стороны такое сомнение в цели вырастает на политической подкладке, потому что вопросы о цели возбуждают политическую критику. В реакционный период начала XIX века, некоторые государствоведы, как, напр., Галлер, отвергали совершенно цели государства. С другой стороны отрицание строилось на чисто научной почве. Если рассматривать государство, как организм, то вопрос о его цели так же мало уместен, как и вопрос о цели человека или иного органического индивида. Но в государстве, его устройстве и деятельности, проявляется несомненно воля отдельных людей, и потому вопрос о цели не может быть устранен. Все дело в постановке вопроса.
Поиски абсолютной цели направлены к установлению единой, вытекающей из самого существа государства, цели, которая всегда и всюду, во всех исторических формах проявления государства, остается неизменной. Такая цель устанавливалась не эмпирически, а чисто рационалистически, она вытекала не из наблюдения над фактами действительной жизни, а из идеала совершенного государства. Практическое побуждение к отысканию абсолютной цели заключалось в определении дедуктивным путем тех задач, которые должна преследовать государственная власть. Так в древности Платон и Аристотель полагали, что целью всякого государства является утверждение нравственности, - взгляд, поддержанный в новейшее время Гегелем. По воззрению Св. Августина христианское государство должно быть отражением царствия Божия, - и в новейшее время Фр. Шталь определяет, что цель государства "не только осуществление нравственного порядка, но служение и покорность пред лицом Бога, а также установление царства во славу Божью"*(253). Если государство есть результат соглашения людей, как учила договорная теория, то цель его может быть только общее благо (Гуго Гроций), общая безопасность (Гоббс), общая свобода (Руссо).
Абсолютная цель дружно отвергается в современной науке. Вместо того выдвигаются относительные цели, которые преследуют то или другое государство или группа государств, применительно к историческим условиям своего положения. Очевидно, что дело идет не о цели государства, a o государственных целях, не о цели существования, a o цели деятельности. Впрочем, некоторые предлагают даже вовсе не упоминать о целях. "Было бы положительно лучше и уместнее совсем не говорить о цели государства, но исследовать, какие функции государства следует признать естественными и соответствующими понятию о нем, и какие по его природе должны быть исключены"*(254). Но предлагаемая Лассоном замена вопроса о целях вопросом о функциях не может быть принята. Можно признать, напр., что право есть функция государства, но это еще не значит, что целью государства признается установление и охрана права. По мнению Рихарда Шмидта, "правильнее ставить вопрос о задачах государства, нежели о его цели"*(255). Действительно, когда говорят о целях государственных, то имеют ввиду те задачи, какие ставит себе государство в данных исторических условиях. Притом, если в известный исторический момент перед государством встает особая задача, то это не значит, что все другие задачи устраняются. Историческую задачу следует понимать в смысле вопроса, вставшего с особенной настойчивостью в данное время, потребовавшего особого напряжения государственных сил, наложившего на строй и управление государства свою печать, и придавшего государству исторический тип.
Однако, если государство в разные времена преследует различные задачи, то объяснение тому заключается в инстинкте политического самосохранения, который действует всегда и всюду, где есть государство, но не как абсолютная цель, а как постоянная причина. В разных исторических условиях государство стремится приспособиться, чтобы иметь возможность выдержать жизненную борьбу с другими политическими единствами. Прогрессивность того или другого государства обнаруживается именно в том, что оно сумело раньше и лучше уловить требования времени и приспособиться к ним, вызывая в других по необходимости подражание. Численность, сплоченность, одухотворенность единиц, составляющих государство, являются условиями его сил. Внешняя жизнь государства зависит от внутреннего его состояния. Внутренняя борьба классовых интересов вынуждена бывает смолкнуть перед опасностью для политического существования. Властвующие вынуждены поступиться частью своих интересов и возбудить интересы широких масс. Общий интерес нередко является интересом властвующих, и чем дальновиднее последние, тем лучше умеют они согласовать свои частные интересы с общим интересом.
Невозможно сомневаться, что инстинкт политического самосохранения являлся в истории главным двигателем культурного развития. На наших глазах успехи техники, пути сообщения, пароходы, железные дороги, телеграфы, телефоны, дирижабли и аэропланы выдвигаются главным образом в целях стратегических, чтобы потом стать общим достоянием. Но и поднятие народного духа служило не раз единственным средством спасения государства от надвинувшейся грозы. Стремление со стороны властвующих подавить народный дух после минования внешней опасности, как опасный для них самих, показывает, что представляло бы собой общественное развитие без этого стимула политической борьбы.
Разрозненность общественных сил на западе Европы в феодальный период, неспособных противодействовать внешней опасности, в лице мавров в Испании, в лице англичан во Франции, поставила задачу образования сильной центральной власти. Чтобы сохранить свое политическое существование, необходимо было подавить все центробежные власти, обладавшие достаточной силой для препятствования сплочению, a также освободить государство от папского авторитета, подрывавшего укрепление королевской власти. Выразителем этой задачи выступил абсолютизм. Интересы широких масс побуждали их поддержать интерес властвующего, и тем освободиться от многочисленных феодальных властей. К монарху неслись материальные средства в казну, интеллигентные силы на службу, литературный фимиам к престолу. Начав свое движение с XV столетия, абсолютистское государство дошло в XVII веке предельной высоты, выполнив, прежде всего во Франции, поставленную ему задачу. Макиавелли, Бодэн и Гоббс являются самыми видными представителями политической мысли, направленной к разрешению этой проблемы.
В ХVIII веке перед абсолютизмом встает новая задача. Огромное напряжение военных сил, вследствие острой борьбы между государствами за политическое равновесие, потребовало соответственного возбуждения экономических сил. Финансы государства требовали поднятия производительности страны. Необходимо было усилить деятельность частного хозяйства даже против воли хозяина, чтобы поднять платежную способность, как условие политического самосохранения*(256). Поэтому государство ставит своей задачей попечение о благосостоянии частных лиц, об обеспечении подданным vitae sufficientiae, оно делается "полицейским государством" (Polizeistaat). "Государство принимает на себя, через своих чиновников, заботу об интенсификации сельскохозяйственной культуры, об основании новых отраслей промышленности, об учреждении и направлении мануфактур и фабрик, - оно распространяет сферу своего управления (Polizei) до того, что берет под свой контроль домашнюю жизнь граждан в отношении одежды, обстановки, семейных празднеств, роскоши"*(257). Эта задача попечения достигалась при помощи административных или полицейских мер, приспособляемых к индивидуальным особенностям положения различных граждан. Отсюда совершенная несвязанность установленными нормами, оправдывающая то название, которое дает Кант такому государству, государство произвола (Willkurstaat). Органы власти считают эту деятельность в высокой степени благодетельной для граждан и вытекающей непосредственно из существа государства, а самих себя рассматривают лишь как слуг этой идеи. "Монарх - первый слуга государства" приходит на смену положению, "государство - это монарх". Проблема полицейского государства нашла себе самого видного идейного защитника в лице Вольфа. На смену полицейского государства пришло в XIX столетии "правовое государство" (Rechtsstaat). Быстрый рост финансов европейских государств должен был возбудить вновь внимание к народному богатству, как единственному источнику материальных средств государства. В противовес тенденциям полицейского государства, в науке выдвинулось учение, что предоставленный личному эгоизму каждый индивид лучше всего найдет способ производства наибольшего количества ценностей, что вполне соответствует и общественному интересу. Политика попечения успела уже истощиться в мерах возбуждения народной производительности, и правительства, сколько-нибудь проницательные, сами поняли необходимость воспользоваться новой экономической доктриной. Сильное увеличение налогов, вызываемое военными целями, должно было вызывать враждебное чувство к власти со стороны самых мирных элементов населения, и потому наиболее удобным средством смягчения недоброжелательства могло быть привлечение самого народа, в лице его выборных, к делу обложения. Когда государства вынуждены были прибегнуть к внешним займам, то единственной гарантией осуществимости займа и низкого процента оказался народный контроль над финансами.
 

 

Государство и общество

Просмотров: 1 304
Литература: Кloрреl, Staat und Gesellsshaft, 1887; Wieser, Recht und Macht, 1910; Dicey, Law und Opinion, 1905; Гольцендорф, Общественное мнение, рус. пер. 1895

Некоторое время государство и общество в научном представлении сливались в одно понятие. Позднее отождествление сменялось противоположением их. В настоящее время задача состоит в сопоставлении этих двух понятий и в раскрытии взаимного отношения между государством и обществом;
Иеринг полагает, что государство - это общество, организованное на началах принуждения. "Чтобы иметь возможность принуждать, общество принимает образ государства, государство есть форма урегулированного и обеспеченного приложения общественной принудительной силы, короче сказать: организация общественного принуждения"*(246). В этом представлении общество играет как бы роль материала, из которого строится государство. Государство - это само общество, преобразованное вследствие организации принуждения: если отнять этот последний момент, то под государством окажется вновь общество, как нечто самостоятельное. Конечно, генетически государственная власть зарождается в обществе, действием внутренних общественных процессов. Но, раз создалось государство, оно само образует новое общество, объединяя совокупность людей, хотя бы принадлежащих к разным общественным группам, в общественное единство, сплоченное одним общим политическим моментом.
По определению Ориу "государство есть нация, подчиненная известному упорядоченному и уравновешенному режиму, который называется государственным режимом"*(247). Ошибка Ориу, как и многих других французских ученых, состоит в смешении государственного общества с нацией*(248). Общество, составившееся из государственного населения, совершенно не тождественно с нацией, как продуктом долгой исторической жизни: общество, составившееся из государственного населения, может включать полностью или частично различные нации.
Дюги предлагает смотреть на государство, как на группу властвующих, противополагая его тем самым остальной части общества*(249). При такой точке зрения подданные оказались бы вне государства, что совершенно не отвечает действительности. Государство представляет собой несомненно форму общения и потому является видом родового понятия об обществе. Совокупность людей, образующих государственное население, создает в то же время и общество. Что же делает эту совокупность, народ, обществом? Как государственное население - это совокупность людей, подчиненных одной и той же власти. Ho объединение под одной и той же властью создает и общий интерес, интерес политического самосохранения, и побуждает к сотрудничеству в виде совместного противодействия угрозам данной политической группе.
Таким образом, эта новая общественная форма создается фактом существования государственной власти. Но государство, как вид общества, не исчерпывает общественной жизни тех людей, которые входят в состав его населения. В пределах одного и того же государства образуются многочисленные и разнообразные общественные формы, национальные, вероисповедные, профессиональные и др. Другие общества только частью укладываются в пределы государственной территории, выходя иными своими частями за эти пределы, как, напр., церковь.
Но и жизнь того общества, которое полностью укладывается в пределах государства, как его произведение, имеет свое самостоятельное содержание, независимое, отдельное от государства и подчас ему враждебное. На почве основного, первоначального общего интереса, который ярко проявляется в редких случаях, в моменты сильной опасности политическому существованию группы, - вырастает масса новых интересов, объединяющих тех же людей уже независимо от государственного интереса.
Именно то обстоятельство, что общество, лежащее в основе государства, сливается в общем инстинкте политического самосохранения, дает основание предполагать ту солидарность между государством и обществом, которая выражается в положении : всякий народ имеет власть, какую он заслуживает. Другими словами, утверждается, что, так как в основе государственной власти лежит общественная поддержка, вытекающая из признания строения и деятельности этой власти, то всякое государственное устройство и всякое государственное управление отвечают убеждениям, направлению и настроению общества. Физиократы, сторонники просвещенного абсолютизма, полагали что, если существует абсолютная монархия, то именно потому, что она наиболее отвечает общественному мнению.
Это положение может быть принято с большими ограничениями. То признание власти со стороны общества, которое считается психической основой государства, нельзя понимать в смысле сознательного согласия на существующий государственный строй. Общество в преобладающей своей части может не сочувствовать старому строю, но оно не оказывает ему противодействия. Наоборот, общество может сочувствовать утвердившемуся новому строю, но оно не оказывает ему поддержки против разрушительных внешних и внутренних сил. Нужно возбудить инстинкт личного самосохранения в чрезвычайно высокой степени, чтобы человек решился поставить на карту жизнь, свободу, имущество для противодействия политическому строю или для защиты его. Но не выступая из рамок допущенного властью поведения, каждый человек выражает свое отношение к строю, и словом и делом. На этой почве может создаться общественное мнение, составляющее общественную силу, и способное разойтись с органами государственной власти во взгляде на значение строя.
Таким образом, общественное мнение может выразиться весьма определенно, и все же государственный строй в состоянии будет довольно долго продержаться, потому что у государственной власти имеются иные источники силы, кроме общественной поддержки. Положение государственной власти еще более облегчается, когда в самом обществе происходит раскол. Опираясь на сочувствие одной его части, влиятельной по богатству или по образованию, или, наоборот, сильной своим невежеством, власть способна держаться без сочувствия большинства населения, даже при его ненависти. Общество, по своему развитию, по своим нравам, может стоять значительно выше того государственного строя, в рамках которого его укладывает или в которых его держит власть. И обратно, можно допустить, что прогрессивная власть введет общество в государственные формы, к которым оно пока не подготовлено. В том и другом случае между государством и обществом нет соответствия. Это возможно только потому, что государство располагает силами, хотя и организованными из общественного материала, но действующими вне общественного контроля.
Отрицание у государственной власти источников силы помимо признания общества приводит к совершенной невозможности объяснить бесспорные факты резкого и продолжительного разлада между властью и обществом. Когда указывают на полицию и армию, как средства воздействия на общество, то против этого выставляется соображение, основанное на том, что та и другая, по своему личному составу, принадлежат к обществу. Почему сила на стороне государства? Потому что власть имеет в своем распоряжении ружья и пушки. Но почему ружья и пушки у власти, спрашивают те, кто ищет большей глубины в объяснении общественных явлений? Потому что, говорят они, эти орудия предоставлены власти и оставлены у нее самим обществом. Но углубление следует производить еще дальше. Почему же общество оставляет у власти эти орудия? Потому, приходится ответить, что власть располагает ружьями и пушками, не позволяющими у нее что-нибудь отнять.
При объяснении устойчивости отжившего строя и действия пушек стараются найти объяснение в поддержке со стороны некоторых классов общества. Конечно, верно, что власть опирается на сочувствие господствующих классов. Но почему же сочувствие этого меньшинства, не пользующегося сочувствием большинства, поддерживает власть, чем держится само это меньшинство? Объяснение и того и другого опять-таки скрывается в физической силе государства, которой располагают органы власти.
Принимая во внимание, что государство и общество обладают различными силами, постараемся выяснить их взаимодействие. Посмотрим сначала, как влияет государство на общество, a потом выясним влияние общества на государство.
Государство способно оказать влияние на язык, который служит средством общения. Присоединение Ниццы к Франции имеет своим последствием то, что речь местного населения все более утрачивает итальянский колорит и все сильнее проникается французскими словами. Покровительствуя литературе, французские короли XVII века сделали северо-французское наречие литературным языком Франции, в ущерб провансальскому языку. Преследуя язык части своего населения, государство часто достигает возрождения и укрепления этого языка, который становится орудием теснейшего общения гонимых, как это случилось в Богемии в половине XIX века.
Едва ли возможно сомнение во влиянии государства на нравы общества. Конечно, неприемлем взгляд Гоббса, по которому только государство определяет, что такое нравственное поведение, так как нравственные понятия и нравственные нормы составляют продукт общества, а не государства. Нельзя принять и точки зрения Гегеля, будто государство есть осуществление нравственной идеи, потому что мы можем мыслить нравственность и вне государства, в общественном, хотя и не государственном, состоянии. Все же остается бесспорным, что государство способно благодетельно или, наоборот, вредно влиять на высоту общественной нравственности.
Государство создает новое основание для общественной сплоченности. Обводя население таможенной границей, государство усиливает экономические связи в своих пределах. Финансы государства, затрагивая каждого гражданина с самой чувствительной стороны, всегда выдвигали общий интерес, имевший в истории нередко важное общественное значение. При помощи своей силы государство может бороться с теми антисоциальными проявлениями, справиться с которыми само общество своими силами не в состоянии. Совместно испытываемая общая государственная опасность заставляла граждан забывать все другие мотивы, разделяющие их в общественной жизни, и создавала чувство глубокой солидарности в защите государства. Любовь к отечеству-государству вызывала нередко в истории высокие подвиги личного самопожертвования, поразительное напряжение нравственного сознания. Соединение под одной политической властью различных национальностей и вероисповеданий приучает к взаимной терпимости, к уважению противоречий, расширяет взгляд на человека вообще, - и в этом некоторое преимущество многонационального государства перед однонациональным. В борьбе за свое внешнее существование государство вызывает на свет общественные факторы, которые без этого возбудителя оставались бы в дремотном состоянии. Так как победа в этой борьбе обуславливается не только техникой военного дела, но и психикой граждан, то государство, по инстинкту самосохранения, вынуждается воздействовать на культуру и нравы общества, чтобы увеличить свои силы.
 

 

Государственная власть

Просмотров: 1 276
Литература: Helzfelder, Gewalt und Recht, 1890; Simmel, Sociologie der Ueber - und Unterordnung (Arch. f. Sociologie und Socialpolitik, т. VI, стр. 477-547); Фpaнк, Проблемы власти (Философия и жизнь, 1900, стр. 72-124). Палиенко, Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение, 1903.

Характеризующий понятие о государстве момент власти, по своей важности и сложности, требует особого рассмотрения.
Самостоятельность государственной власти, которой она отличается от других властей, в своем раскрытии обнаруживает свойства государственной власти. Самостоятельность характеризует государственную власть, как независимую, высшую, неограниченную и неделимую. Ни одно из этих свойств в отдельности не покрывает собой понятие о государственной власти.
Свойство независимости, вытекающее аналитически из идеи самостоятельности, определяет положение данной государственной власти в отношении всякой другой государственной власти. Это то свойство, которое образует политического индивида и которое приобретается, а потому и сознается только исторически. Эту независимость на Западе образующиеся государства должны были отстаивать с одной стороны против католической церкви, с другой - против римского императора и с третьей - друг против друга, напр., Франция против Англии в период столетней войны. Точно также Россия, высвобождаясь от татарского ига, стремилась утвердиться в мысли, и убедить других, что князья ее сами держат власть, а не получают ее из рук ханов.
Независимая извне, государственная власть является высшей или верховной внутри. Власть может быть признана самостоятельной, если в пределах той же территории нет власти, стоящей выше ее. Двух равных по силе властей не может быть на одном и том же пространстве, подобно тому, как одно и то же пространство не может быть одновременно занято двумя телами. Если государственная власть есть высшая, то все другие власти, действующие на той же территории, обусловливаются ею, имеют производный характер. Это свойство власти называется суверенитетом.
Идея суверенитета имеет свою историю. Она зарождается в борьбе королевской власти с властью феодальной и формулируется уже в период победы первой во Франции в XVI веке Бодэном. Эта идея являлась политическим орудием, воздействующим на народную психику в противовес физической силе, которой располагали некоторые из феодалов. Соответственно историческим условиям, суверенитет приписывался полностью абсолютному монарху. В XVIII веке суверенитет, вопреки действительности и в виде постулата, в формулировке Руссо, переносится на народ, и тем становится революционным лозунгом. В XIX столетии наука стремится сначала перенести суверенитет на само государство, а потом, ввиду новых исторических фактов, создавших затруднения в этом вопросе, решается на героическое средство совершенно отбросить идею суверенитета*(229).
Этот новый факт - создание Германской империи 1870 года. Если суверенитет - существенное свойство государственной власти, то одно из двух: а) или германские монархии перестали быть государствами, что оскорбляло бы их самолюбие, или b) германская империя не есть государство, что психологически подрывало бы значение крупного политического акта. Связь научных сомнений с этим историческим событием обнаруживается из того, что идея суверенитета вызвала смущение именно среди германских ученых и именно в это время*(230). Обратили на себя внимание уже потом и другие подобные факты: Соединенные Штаты, Швейцарские кантоны. Но логически немыслимо устранить суверенитет из представления о государственной власти, логически невозможно допустить несуверенное государство, потому что это contradictio in adjecto. Может быть, логика должна уступить действительности и признать, что возможны государства, над властью которых стоит еще высшая власть, т.е. допустить представление о государстве в государстве? Но в чем же состоит факт действительности, хотя бы из той же германской жизни? Мы видим, что немцы сохраняют название "государство" и за германской империей и за входящими в состав ее королевствами. На это у них имеются свои политические мотивы. Значит ли это, однако, что употребляемые названия соответствуют действительности? Корейский император после аннексии продолжает именоваться императором, - должны ли мы считать его императором и на самом деле? Сувереном из любезности называют английского короля, хотя всякий понимает, что в Англии обладателем суверенитета является парламент, составным элементом которого может быть признан король. На сложное германское новообразование мы можем посмотреть с одной из двух точек зрения. Можно признать государством только империю, а королевства и вольные города - составными частями с весьма широкой автономией*(231), - это то, к чему исторически стремится новое политическое образование. Но можно считать государствами отдельные королевства и вольные города, а германскую империю - союзом, отличающимся от союза государств, вроде старой германской империи, по степени связи*(232), - это первоначальная идея этого политического образования.
Суверенитет есть необходимое свойство государственной власти, и ни отбросить его, ни сгладить невозможно из опасения не только противоречия логике, но и противоречия исторической действительности. Следует, конечно, признать неправильным смешение суверенитета с государственной властью, потому что первое есть отрицательное понятие, как несовместимость подчиненности с верховностью, тогда как государственная власть имеет положительное содержание, как способность воздействия. Невозможно юридически соединять суверенитет государственной власти с каким-либо органом государства, напр., монархом, потому что это вопрос факта. Но нельзя согласиться с мнением, будто "суверенитет есть не абсолютная (логическая?), а историческая категория"*(233), потому что где государственная власть не обладает свойством суверенитета, там нет и государства.
Из того, что государственная власть есть верховная власть, с необходимостью следует третье свойство ее - неограниченность. В самом деле, допустим, что верховная власть ограничена, - это значило бы, что над ней стоит иная власть, ее ограничивающая, но тогда первая перестала бы быть высшей. Верховность и неограниченность - свойства, тесно друг с другом связанные, но не тождественные, хотя исторически они нередко смешивались.
Неограниченность государственной власти означает возможность с ее стороны воздействия на волю подчиненных, насколько то физически допустимо. Старое английское положение приписывает парламенту способность "сделать все, только не превратить женщину в мужчину", так как здесь физический предел всемогущества. Мы должны признать, что государственной власти не могут быть установлены никакие границы ее деятельности. Гипотетически государственная власть может установить законом социалистический строй или восстановить крепостное право: издать акт о национализации всей земли; взять половину всех имеющихся у граждан средств; обратить всех живущих в стране иудеев в христианство; закрыть все церкви; отказаться от своих долговых обязательств; ввести всеобщее обязательное обучение или запретить всякое обучение, уничтожить брак и т. п.
Другой вопрос, воспользуется ли государственная власть своим всемогуществом и в состоянии ли она будет осуществить свою волю? На пути безграничного могущества государственной власти стоят два сдерживающих начала: одно в самих властвующих, другое - в подвластных. Властвующие, по своим этическим воззрениям, отражают дух времени в большей или меньшей степени, испытывают влияние общественных течений. Как бы ни был изолирован монарх по своему воспитанию и образу жизни, все же волны общественной жизни доходят до него, хотя бы последними своими всплесками. Сама придворная сфера, отрезывающая его от широких народных масс, одной своей стороной соприкасается с общественными веяниями. Там, где государственная власть полностью, как в республике, или отчасти, как в конституционной монархии, находится в руках лиц, которые выходят из общественной среды, и постоянно испытывают ее воздействие, этот момент нравственной сдержки весьма существенен.
С другой стороны, произвол государственной власти встречает ограничение в нравственных воззрениях и в интересах подвластных. Готовность населения подчиняться власти имеет свои границы. Если государственная власть перейдет за пределы того, с чем могут примириться подвластные, дорожащие своим миром и благополучием, то она должна ожидать выражения недовольства со стороны населения. Формы этого недовольства могут быть различны - от глухого ропота до вооруженного восстания. Если инстинкт самосохранения заставляет подданных повиноваться государственной власти, то тот же инстинкт самосохранения заставляет властвующих опасаться противодействия и сдерживаться в проявлении власти.
Только два обстоятельства фактически ограничивают государственную власть: нравственное сознание и благоразумие властвующих с одной стороны, возможность противодействия подданных - с другой. Но существует противоположное мнение, будто имеется иное, и самое действительное, ограничение государственной власти, которое поэтому в принципе подрывает идею неограниченности власти. Это - теория государственного самоограничения, выдвинутая Еллинеком*(234). Если государство способно к самоопределению, то оно способно и к самоограничению. Создавая известный порядок, государство обязывается и поддерживать его. Сотворенное им право так же обязательно для него, как и для подчиненных. Чем же доказывает Еллинек свое положение, что неограниченность государственной власти устраняется принципом самоограничения? Непонятным образом сам Еллинек видит противников своей теории в школе естественного права. "С точки зрения естественно-правовой теории, еще и теперь преобладающей в этом пункте у многих авторов, самоограничение несовместимо с суверенитетом по самой его природе"*(235). Как раз школе естественного права легче всего примкнуть к идее самоограничения, но последняя неприемлема с позитивной точки зрения. Еллинек настаивает на "правовой природе самоограничения государства", утверждает, что "эта связанность имеет не этический, а правовой характер"*(236) и в то же время признает, что "право может быть дедуцируемо только из волевых отношений: обязательность волевых актов в зависимости от других волевых актов". Но, если самоограничение имеет правовой характер, то где же эта другая воля, в зависимости от которой стоит воля государства? Если государство само ставит себе границы, что же мешает ему переставить их, и притом, где угодно? He ясно ли, что все это самоограничение держится единственно на честном слове. Чувствуя сам слабость юридической почвы, Еллинек готов перенести его на нравственную почву. Самоограничение государства он сопоставляет с автономностью этики Канта. Но оставляя в стороне истинность кантовской точки зрения, нельзя не выразить удивления, как мог Еллинек сослаться на автономную этику, после того, как признал, что "эта связанность имеет не этический, а правовой характер"? Наконец, главный довод: "этого самоограничения требует господствующее правосознание: тем самым доказана также, при субъективном характере всех критериев права, правовая природа самоограничения государства"*(237). Другими словами, теория государственного самоограничения верна, потому что она нужна. Но это уже не доказательство, а постулат. И если отступить от того критерия, который единственно допустим в теоретическом исследовании, - истины, то мы должны сказать, что принцип самоограничения не только не верен, но и вреден. Это есть именно та "политическая романтика", над которой так резко иронизирует сам Еллинек. Она опасна, потому что внушает гражданам мысль надеяться не на собственную энергию, не на общественное мнение, в котором каждый нравственно обязан принимать участие, а на какое-то право, которое будто бы не может быть нарушено, не вызывая тех последствий, какие сопровождает всякое правонарушение. Эта теория усыпляет граждан именно там, где их следует больше всего возбуждать к бодрствованию*(238).
Так как государственная власть есть высшая власть, то, очевидно, она едина: двух высших властей не может быть. Из этого обнаруживается новое свойство государственной власти - ее неделимость. Государственная власть всегда одна и, по существу своему, не может допустить конкуренции другой такой же власти в отношении тех же лиц, на пространстве той же территории .
Отсюда следует теоретическая и практическая несостоятельность построить государство, в основу плана которого был бы положен принцип разделения властей. Теория разделения властей, выдвинутая в XVIII веке Монтескье, была ответом на задачу, поставленную временем. В идейной борьбе против абсолютизма, сконцентрировавшего всю власть в руках монарха, само собой, по началу a contrario, напрашивалась мысль выделить у него части этой власти, вручить их другим органам, и в равновесии нескольких властей найти гарантию против злоупотреблений концентрации. Предполагалось возможным сначала разделить ее на три части: законодательную, исполнительную и судебную.
Но уже Руссо подверг жестокой критике такое решение задачи. Так как при теории разделения властей, государство все же остается единым, то Руссо, не без оснований, сравнил представителей этого учения с японскими фокусниками, которые, рассекая ребенка на части, подбрасывают куски вверх с тем, чтобы вниз снова упал ребенок целым и невредимым. В самом деле, если произойдет действительное разделение властей, то единство государства не может быть сохранено. Если бы мы даже предположили совместимость трех властей в пределах одного государства, то, вместо ожидаемого равновесия, одна власть, и уже, конечно, не судебная, взяла бы верх, стала бы высшей, а потому и государственной, а другие должны были бы ей подчиняться.
Учение Монтескье о разделении властей, отразившееся на первых французских конституциях и на американском политическом строе, в настоящее время понимается, как разделение не самой власти, а функций ее, с вручением каждой функции особому органу.
 

 

Понятие о государстве

Просмотров: 1 626
Литература: Duguit, L'etat, le droit objectif et la loi positive, 1901; H a u r i o u, Principes de droit public, 1910; E s m e i n, Elements de droit constitutiоnеl francais et compare, 5 изд. 1909, pyc. пep. 1909, стр. 1-39; Combothecra, La nature juridique de l'Etat, 1899; Michond, La theorie de la personnalite morale, T. I, стр. 262-373 и т.II, 1909, стр.48-76; Еллинек, Общее учение о государстве, рус. пер. 1908, стр. 93-133;R. Schmidt, Allgemeine Staatslehre,т. I,1901, cтp. 116-166; M. Seydel, Grundzuge der allgemeinen Staatslehre, 1889, cтp.1-23; L a s s o n, System der Rechtsphilosophie,1882 стр. 283-411; Berolzheimer, System der Rechts und Wirtschaftsphilosophie, T. III, 1906, cтp. 1-28: Maiorana, Il sistema dello Stato giuridico, 1889; Vanni, Lezioni di filosofia del diritto, 3 изд. 1908, cтp. 149-165; Salmond, Jurisprudence or the Theory of the Law, 2 изд. 1907, стр. 93-116; Willouqhby, An examination on the nature of the State, 1896, Sidgwick, The Elements of politics: Коркунов, Русское государственное право, т. I, 1908, стр. 1-52; Кокошкин, Русское государственное право, в. 1, 1908;

Определение понятия о государстве может подвергнуться двоякой методологической ошибке. Возможно, что определение будет стремиться дать понятие о государстве не в его исторической действительности, а в идеальном представлении. Вместо того, чтобы определить, что такое государство, нередко определяют, чем оно должно быть. Примером может служить определение, которое дает Р. фон-Моль. "Государство есть постоянный, единый организм таких установлений, которые, будучи руководимы общей волей, поддерживаемы и приводимы в действие общей силой, имеют задачей содействие достижению дозволенных целей определенного, на данной территории замкнутого народа, - а именно, начиная от отдельной личности и кончая обществом, до тех пор, пока эти цели не будут удовлетворены собственными силами личности и пока они составляют предмет общей необходимости"*(200). Такую же неправильность допускают те, кто пытается определить государство, как правовое государство, забывая, что правовое государство, явившееся на смену полицейского государства, есть только проблема, поставленная государству в определенный исторический момент, и что проблема правового государства может быть не единственной для государства. В это заблуждение впадает даже такой реалист, как Гумплович, который определяет государство, как "естественно возникшую организацию властвования, предназначенную для охрaны определенного правопорядка"*(201). Как бы подтверждая односторонность точки зрения тех, кто в основу понятия кладет правовое государство, Колер, следуя тому же методологическому приему, исходит из представления о культурном государстве. "Государство есть организованное в личность общение, которое, в силу собственного права, ставит себе задачей всестороннее споспешествование культуре и борьбу с некультурностью"*(202). С таким же основанием в основу определения можно положить социальное государство будущего. Подобный прием приводит к тому, что государством признается лишь такой политический союз, который отвечает содержанию определения, все же остальные исторически данные союзы уже не могут быть признаны государствами. Другая методологическая ошибка заключается в том, что, исходя не из идеального представления, а из исторической действительности, выбирают какой-нибудь исторический тип государства и его признаки делают признаками государства вообще. Таково, напр., определение, предложенное Кирхманом: "государство есть союз между государем и народом"*(203), исключающее республику из группы государств. Некоторые рассматривают государство вообще с точки зрения конституционного государства, которое им представляется не только типичным для настоящего времени, но сущностью государства вообще.
Методологическая задача при определении понятия о государстве состоит в том, чтобы дать признаки того исторического явления, которое носит название государства. Отсюда следует, что, определяя понятие из действительности, мы не должны вносить в него чего-либо недействительного, а, с другой стороны, должны брать всю действительность данного рода, не допуская произвольного выбора. Определение понятия о государстве должно отвечать на вопрос, что такое государство в его исторической действительности, и притом во всех его исторических типах.
Что же дает нам действительность? В области явлений, называемых нами в своей совокупности государством, мы наблюдаем отношения между людьми определенной группы, из которых одни повелевают, а другие повинуются. В соответствии с этим наблюдаемым фактом характерными признаками понятия о государстве, по общему признанию, можно признать следующие три элемента: а) соединение людей, b) господствующая над ним власть, с) территория, как предел действия этой власти. В сочетании эти признаки дают понятие о государстве, как соединении людей под одной властью в пределах определенной территории. Каждый из характерных признаков представляет сам сложное понятие и потому требует ближайшего рассмотрения.
Прежде всего мы имеем перед собой личное соединение, как некоторую совокупность людей, находящихся во взаимном отношении властвования и подчинения*(204). Что представляет собой эта совокупность людей? Некоторые признают ее союзом*(205). Но союз вызывает мысль о сознательном, намеренном соединении, что отбрасывает нас к договорному представлению. Соединение это есть не что иное, как общество. Начало, объединяющее этих людей в общество, состоит в подчинении одной и той же власти. Общий интерес и сотрудничество, необходимые для понятия об обществе, выражаются здесь в стремлении к сохранению группового единства. Идея самосохранения не составляет цели, вроде охраны правового порядка или культурного развития, выдвигаемых историческими моментами, а это причина сплочения, присущая государству всегда и всюду.
Люди, подчиненные одной и той же политической власти, называются подданными или гражданами. Различие этих терминов обыкновенно объясняется так, что человек является подданным, поскольку он рассматривается с точки зрения обязанностей, лежащих на нем в отношении государства, и он же является гражданином с точки зрения прав, принадлежащих ему в отношении того же государства. Отсюда мыслимо государство, где имеются только подданные и нет граждан, как это замечается при абсолютизме. Едва ли однако это так. Оставляя пока в стороне вопрос о возможности публичных субъективных прав, мы должны сказать, что совершенно безправных подданных не может быть. В самом деспотическом режиме подданные пользуются военной охраной, судебной защитой, правом собственности, семейными правами, сословными привилегиями. Различительный момент следует искать в другом подданные - это члены соединения с точки зрения их подчинения власти, граждане - это те же члены с точки зрения их соучастия во властвовании, хотя бы путем избрания властвующих. Co стороны этого момента можно утверждать, что подданные не всегда граждане, и что не все подданные в то же время граждане*(206).
В состав той совокупности людей, которая представляет личный субстрат государства и называется народом в политическом значении этого слова, временно, в качестве посторонних элементов входят и иностранцы. Но они не могут быть признаны ни гражданами, ни подданными. Они не входят в народ данного государства, хотя и вынуждены подчиняться государственной власти, пока находятся в пределах ее действия*(207).
Совокупность людей, образующих население государства или народ, не должна быть смешиваема с нацией. Нация объединяется по историческому моменту, народ - по политическому моменту, хотя бы вопреки истории. Конечно, возможно совпадение этих моментов (Франция, Испания), но также возможно и их разъединение. Одно государство может включать в своем составе несколько наций (Австрия, Россия), одна нация может войти в состав различных государств (поляки, сербы).
Вторым характерным признаком государства является территория, т.е. то пространство, на которое простирается действие государственной власти.
Насколько признак этот необходим для понятия о государстве? Интересно отметить, что необходимость территориального признака сознается только в XIX столетии, определения же более раннего времени совсем не указывают на установленную территорию*(208). Тем не менее в настоящее время необходимость территориального момента общепризнанна: государство, говорят, немыслимо без определенной территории, где нет определенных границ, нет и государства. Некоторые даже склонны выдвигать территориальный признак за счет двух других*(209). Однако едва ли территориальность представляет необходимый признак. Можно ли отрицать государственную организацию у евреев во время их сорокалетнего странствования до обретения обетованной земли*(210). Разве татары в их продолжительном передвижении из Азии в Европу не составляли государства? Можно ли говорить об определенной территории, как логически необходимом моменте понятия о государстве, когда история дает нам московское государство с его совершенно неопределенными границами на юге и востоке*(211).
Необходимость территориального признака была подчеркнута еще с другой стороны. Известный антрополог Фр. Ратцель признал, что территория и есть то именно, что придает общежитию государственный характер. "Когда мы говорим о государстве, мы точно так же, как говоря о городе, связываем с этим представление о части человечества, о человеческом создании и одновременно об известной части земной поверхности. Эти элементы связаны один с другим. Государство должно жить почвой... Государство является для нас организмом, в который входит определенная часть земной поверхности; устройство государства складывается из свойств народа и свойств почвы"*(212). Однако это не более как отражение органического представления об обществе и смешение вопроса о том, что происходит на данном пространстве, с вопросом, под влиянием чего происходит.
Когда территориальности придают государственное значение в смысле необходимости точных и постоянных физических границ, или когда с ней соединяют экономическое представление об оседлости, в противоположность кочевому состоянию, - необходимо признак территориальности отвергнуть, потому что в понятие не укладываются все факты действительности. Но если под территориальностью понимать пространственные пределы власти, то этот признак необходимо признать, так как всегда власть имела границы действия. В разное время границы могут различно устанавливаться, - в настоящее время все государства укрепляются в физически определенных границах. Территория, с положительной стороны, определяет, что все, находящиеся в данных физических границах, подчинены известной власти; с отрицательной стороны, что в данных физических границах никакая иная государственная власть не способна проявить свое действие.
Если государственная власть сдерживается известными территориальными пределами, то причина такого самоограничения кроется не в физических или юридических условиях, а в опасении противодействия со стороны другой власти за чертой границы.
Теоретически, в соответствии с некоторыми конституциями, начиная с французской 3 сентября 1791 года, признается неотчуждаемость государственной территории. Однако принцип неотчуждаемости не имеет никакого реального значения, потому что он обращен к самой государственной власти. Конечно, ни одно государство не решится отчуждать части своей территории без крайней необходимости или без явной пользы. Но юридических препятствий к отчуждению не может быть. Факты подтверждают отчуждаемость территории. Возможна продажа части территории, как, напр., была отчуждена Россией в 1867 году Англии Аляска; возможен обмен, как, напр., в 1889 году Англия уступила Германии остров Гельголанд за африканские владения, а в 1899 Испания уступила Германии Марианские и Каролинские острова; возможна безвозмездная уступка, как, напр., Франция в 1871 году уступила Германии Эльзас и Лотарингию: возможна аренда части территории, напр., аренда Германией у Китая Киа-Чао.
 

 

Нравственная санкция

Просмотров: 1 250
Литература: Teso, L'opinione рubbliса, 1895; G. Tarde, L'opinion et la foule, 2 изд. 1904, рус. пер. 1903; Holtzendorff, Wesen und Werth der offentlichen Meinung, 1879, рус. пер. 1895.

Если нравственная оценка от объективного момента последствий поведения переходит к субъективному моменту мотивов поведения, то перед нами встает новый вопрос: каким образом создаются мотивы нравственного поведения в душе человека? Если он стремится действовать, как подсказывает ему инстинкт, чувство совести или сознание долга, то откуда являлись эти побуждающие силы? Следует ли искать их источника в самом человеке или вне его? В первом смысле дает ответ автономная этика, во втором - гетерономная.
По Канту, воля, способная подчиняться одному лишь внутреннему нравственному закону, чуждая возможности внешнего воздействия на нее, напр., со стороны представления о счастье, есть автономная воля или чистый практический разум. Такая воля не имеет никаких целей, кроме одной, - чтобы ее правило стало правилом общего поведения, а потому и не допускает каких-либо определяющих мотивов, которые бы стояли вне ее. Это представление Канта сложилось под влиянием Руссо, от которого он воспринял мысль, что нравственная ценность человека вытекает из природного источника, что никакое образование и развитие не в силах сделать человека добрым, другими словами, что внешние условия не в состоянии определить нравственного поведения человека. Однако такое представление об автономной воле не мирится с законом причинности, обуславливающим все явления индивидуальной и социальной жизни. Сам Кант чувствовал создавшееся затруднение. Он разрубил его, раздвоив человека на эмпирического, который подчинен закону причинности, и умопостигаемого, который ему не подчинен. Такая постановка вопроса непостижима для теоретического разума, и Кант потому перенес вопрос в область веры.
Оставаясь в сфере эмпирической, в которой полностью умещается вся нравственность, мы должны признать, что мотивы нравственного поведения подчинены закону причинности, и, определяя отношение человека к людям, сами определяются отношением людей к человеку. Если у человека сложились нравственные инстинкты, привычки, долг, то на это были свои причины, и причины эти следует искать в общественной среде.
Общество, установив нормы поведения в своем интересе, не может относиться безразлично к тому, соблюдаются ли они или нарушаются. Оно не просит своих членов сообразоваться с ними, не советует только, оно требует, чтобы поведение всех индивидов согласовалось с установленными нормами, а требование должно всегда сопровождаться угрозой. Этой, угрозой общество воздействует, когда впервые вводит новые нормы, пока вынуждаемое поведение не превратится в привычное, а переданное по наследству не сделается инстинктом. Если человек унаследовал дурные черты, если он получил извращенное воспитание, если степень его развития не открывает ему солидарности, - то общество должно располагать какими-нибудь средствами для возбуждения мотивов, склоняющих к соблюдению норм нравственности. Нравственные нормы должны иметь свою санкцию для укрепления их в сознании индивидов и для предупреждения их нарушений.
Нравственная санкция заключается в давлении со стороны общественной среды, к которой принадлежит индивид. В оценке поведения индивида и соответствующем отношении к последнему со стороны других индивидов, составляющих вместе с ним единое общество, обнаруживается сила общественного мнения. Значение этой санкции стоит в зависимости от разных условий, но действие свое она проявляет всюду, где только есть общество.
Общественное мнение сдерживает или ослабляет, возбуждает или усиливает мотивы, обуславливающие поведение индивидов, будут ли то частные лица или лица, облеченные властью. Средствами воздействия, которыми располагает общество, служат порицание и одобрение. Порицание имеет предупредительное значение, когда оно выражается по поводу готовящегося нарушения нравственности, оно имеет карательное значение, когда проявляется уже после происшедшего нарушения нормы, признаваемой со стороны общества нравственной. Формы порицания могут быть различные и заранее непредусмотримы. Смотря по значению нарушенной нормы, по впечатлению, произведенному на общество, по общественному положению нарушителя, порицание может выразиться в слабой степени простым безмолвным несочувствием поступку и дойти до высшего напряжения, в виде суда Линча или революционного движения. Общественное мнение - средство чрезвычайно гибкое, способное приспособляться к различным индивидуальным особенностям. Человек, поставленный на видном месте в обществе, становится чувствителен даже к слегка изменившемуся к нему отношению других, к несколько ослабевшему уважению. Холодное приветствие, шикание, отворачивание глаз на улице, отказ подать руку, фельетон, карикатура, личное оскорбление, печатные обличения, неудача на выборах, - могут заставить человека почувствовать всю невозможность дальнейшего существования, или при данных условиях, или совершенно. Почему же однако человек подчиняется общественному мнению, откуда эта восприимчивость к суждению других людей? Нет человека, который относился бы вполне безразлично к общественному мнению. Одобрение или порицание общества составляют важные двигатели деятельности всех людей. Как бы ни высказывал человек свое пренебрежение к мнению общества, но с которой-нибудь стороны оно всегда найдет доступ к его душе. Купец, который смеется над общественным мнением, возмущенным его мошенническими проделками с потребителями, дрожит перед угрозой описать в газете учиненный им в трактире скандал. Поэт, который в высокомерных стихах осмеивает глупую толпу, лишенную вкуса и чутья, спешит отдать на ее суд это самое произведение и радуется, когда "стадо баранов" ему аплодирует, искренне огорчается, когда его замалчивают или иронизируют над ним. Сколько лицемерия скрывается в словах Фокиона, сказанных им перед восторженными слушателями: "Что это? Мне рукоплещут? Разве я сказал глупость?" Правитель, гордый своей властью и презирающий подчиненную ему массу, прислушивается к общественному настроению не только потому, что его самолюбие страдает от недостатка общественного восхищения, но и потому, что в глухих переливах общественного мнения ему слышится рокот надвигающейся опасности. Для человека, стоящего на низшей ступени культуры, мнение окружающей его общественной группы страшно тем, что оно может лишить его элементарных условий существования, изгнав его из своей среды. Чем выше в культурном отношении человек, тем большую ценность представляет для него общественная среда, выдвигающая все новые и новые блага жизни: общественное положение, почет, уважение, авторитет, славу, власть. Но все эти блага находятся в тесной зависимости от общественного мнения. Отрицательное отношение общественной среды может довести до минимума ценность жизни; положительное отношение доводит ее до максимума. Устанавливая правила поведения, отступление от которых оно клеймит именем безнравственного поступка, общество преследует цели благополучия своего, т.е. значительного большинства, и достигает соблюдения правил угрозой страданий индивидам, которые в своих действиях также преследуют цели личного благополучия, т.е. наибольшей суммы удовольствий и наименьшей суммы страданий.
Сила общественного мнения складывается из массы мельчайших психических проявлений. Величина ее зависит, в свою очередь, от того, насколько каждая общественная единица выполняет свой долг перед обществом соучаствовать в выражении общественного мнения. Нравственное поведение человека не исчерпывается тем, что он не делает зла другим или даже делает другим добро. Нравственный человек должен реагировать на зло и добро в поведении других. Чрезмерная снисходительность к безнравственным поступкам других, широко распространившись, подрывает значение общественного мнения, что всегда является показателем морального падения общества.
Но что же это за общественная среда, которая своим мнением оказывает такое поразительное влияние на поведение человека? Общественный круг, способный воздействовать силой своего мнения на поведение индивида, не может быть определен иначе, как сферой действительного психического соприкосновения. Общество может оказать свое влияние, насколько индивид чувствует свою зависимость от него, насколько порицание общества делает в его глазах существование менее ценным, насколько одобрение того же общества в его глазах повышает ценность жизни. Общественный круг определяется только с точки зрения индивида, стоящего в его центре, а радиусами служат пределы сознаваемой или чувствуемой духовной связи. Отсюда следует, что круги эти далеко не одинаковы для различных индивидов, и даже для тех же индивидов в различных сферах деятельности. Для крестьянина общественная среда - это может быть только его деревня, для общественного деятеля - это будет все общество его государства, а, может быть, и больше. Мы несомненно присутствуем при нарождении европейского общественного мнения, которому открывается широкая сфера воздействия.
 

 

Мотивы нравственного поведения

Просмотров: 1 426
Литература: Letourneau, L'evolution de la morale, 2 изд. 1894, pyc. пep. 1909; Westermark, Ursprung und Entwickelung der Moralbegriffe, 2 т. 1907; Сутерланд, Происхождение и развитие нравственного инстинкта, 1900; В r e n t a n o, Vom Ursprung sittlicher Erkentniss, 1889; Huxley, Evolution and Ethics (pyc. пep. 1895).

Каким же образом усваивает человек нормы нравственности, с которыми ему следует сообразовать свое поведение?
Но, может быть, усвоение совершенно излишне, потому что нравственные понятия врождены человеку? Человек знает, как ему поступать, потому что природа дала ему нравственное сознание. Чтобы решить, как поступить, человек не должен ожидать указаний извне, потому что они даны ему изначала. Нравственный закон, присущий человеку по самой его природе, нуждается разве только в раскрытии.
Таково воззрение интуитивной этики. Представителей этого направления нисколько не смущает то обстоятельство, что у различных людей наблюдается большое несходство нравственного сознания. Они предполагают известную норму этого сознания, и все, что стоит ниже ее, является таким же уродством, как и отклонения от антропологического типа. С этим нужно было бы согласиться, если бы дело шло об отдельных индивидах. Но история и этнография обнаруживают, что различие нравственных понятий замечается не по индивидам, a пo целым обществам, народам. Но и это не смущает интуитивистов. "To, что какие-нибудь ашанти и зулусы, что дети и идиоты ничего не знают об этом, так же мало касается его, как нравственного предписания, как то, что о нем не знают животные или то, что о нем никто еще не мог знать, когда наша солнечная система являлась хаотической массой атомов"*(188). Таким образом нравственное сознание существовало, когда не было еще на земле человека. С интуитивной точки зрения это последовательно, хотя все таки неясно, чье же это было сознание, где оно находилось и можно ли при таком предположении выводить нравственное сознание из природы человека.
С научной точки зрения нравственные понятия усваиваются опытным путем. Общественный опыт наводит на установление норм нравственности, индивидуальный опыт переносит эти нормы в сознание человека.
С самого рождения человек живет в общественной атмосфере, из которой впитывает в себя веления нравственности. Co всех сторон, незаметными путями, проникают в его сознание представления о должном и оседают в его мозгу. Прежде всего человек, еще ребенком, знакомится с правилами нравственного поведения посредством домашнего воспитания. Конечно, не для всех семья в равной степени служит источником нравственных понятий. Домашнее воспитание сменяется школьным, где человек воспринимает нормы нравственности и от воспитателей и от товарищей. Школьное воспитание уступает место общественному воспитанию в широком смысле. Общественная среда учит человека, иногда горьким опытом, тому, чего он не воспринял в семье и школе.
Усвоение норм нравственности путем воспитания может быть двоякое: непосредственное и посредственное. Непосредственное усвоение достигается путем передачи человеку норм в готовом виде и отвлеченном. Этот прием падает главным образом на семью и отчасти на школу, особенно там, где введено преподавание морали, как, напр., во Франции. Посредственное усвоение заключается в том, что человек сам выводит установленную норму из наблюдаемых явлений поведения. Так он начинает подражать действиям других лиц, и из постоянного повторения у него создается представление о правиле должного. Такие же выводы может он сделать при столкновении своего поведения с поведением других. Самый язык, воспринимаемый из общественной среды, уже подсказывает, как следует или как не следует поступать. В словах "ложь", "воровство" уже содержится то порицание, которое в сознании говорящего соединяет выражение с оценкой его содержания.
Чем сложнее общество, тем менее одинаковы условия нравственного воспитания для каждого его члена. Один поставлен в более благоприятные условия, чаще слышит повторение правил и видит кругом себя строгое и неуклонное применение их. Другой знакомится только с основными нравственными положениями, да и то на каждом шагу наблюдает их нарушение. Вот почему общество применяет более строгую нравственную оценку к лицам "воспитанным", чем к лицам, не получившим хорошего воспитания.
Помимо воспитания, познанию нравственного поведения, как наиболее соответствующего общественной полезности, способствует степень умственного развития. Чем более образован человек, чем более способен он уяснить себе взаимную связь сложных общественных отношений, тем легче может он постигнуть самое отдаленное влияние своего поведения, тем более в состоянии он определить общественную полезность или вредность того или иного образа действий. Широта кругозора необходима для того, чтобы оценить значение поведения не с конкретной точки зрения данного случая, а с точки зрения принципа всеобщего поведения.
Чем сложнее общественная жизнь, тем менее уверенности, что на каждый случай найдется уже готовая норма нравственности. Ошибочность утверждения Канта, будто каждый человек в каждом отдельном случае, помимо всякой науки, знает, в чем заключается долг, - ясна для каждого, кто переживал нравственные сомнения. Беспомощность индивида может открыться и при отсутствии нормы и при шатании старых норм. Жизнь выдвигает все новые вопросы, на которые общественная среда не умела выработать ответов или не может прийти к соглашению. Можно ли любить ближних за счет дальних или должно любить дальних даже за счет ближних? Допустимо ли с нравственной точки зрения утверждение своего благополучия на разорении конкурентов; возможна ли женитьба без любви, по расчету на устроение семейной жизни; находит ли себе оправдание покупка вещи ниже ее действительной стоимости? Сколько новых вопросов выдвигает профессиональная жизнь. Может ли врач молчать, когда его больной пациент женится на девушке с опасностью для ее здоровья; может ли адвокат отказать в защите клиенту, вызывающему всеобщее негодование? Какие острые вопросы, мучительно ожидающие твердого ответа, создает половая жизнь. Общественная среда не приспособилась ко многим из этих положений, и индивид должен сам искать выхода из нравственных затруднений.
Само общество понимает значение личного развития в деле нравственного поведения. Поэтому общество совершенно основательно предъявляет большие нравственные требования к "образованному", чем к людям, не имевшим возможности развить свой ум, и подвергает поведение первого более суровой нравственной оценке, чем поведение вторых.
Если достигнуто знание нравственных норм, то, спрашивается, что же побуждает человека согласовать свое поведение в каждом отдельном случае с требованиями нравственности? Другими словами, в чем заключается психологическое основание нравственного поведения? Этот вопрос представляется тем настоятельнее, что нравственное или хорошее поведение далеко не всегда совпадает для человека с приятным.
Но, может быть, знание человеком того, как должно поступать, уже предрешает вопрос, как поступит он? Такова была именно точка зрения Сократа, который полагал, что добродетель есть знание, и что человек поступает дурно только по неведению. Однако, опыт показывает нам, что человек, усвоивший себе нравственные предписания, тем не менее поступает нередко вопреки им. Положение Сократа верно с точки зрения познания норм нравственности, но знание нравственных норм еще не обеспечивает нравственного поведения, и с этой стороны положение Сократа неточно. Необходимо найти мотивы, побуждающие человека идти по пути, открытому для него знанием.
Может быть однако, здесь никаких мотивов нет, здесь царство категорического императива, безусловно повелевающего человеку, вне всяких законов причинности? Такова точка зрения Канта. Категорический императив, как закон всеобщий и необходимый, составляет приказ, данный внутренним голосом человека, не обусловленным какими то ни было данными опыта. Если категорический императив понимать в смысле побуждения к действию, не обусловленного предварительной его оценкой, то можно согласиться с мнением, будто "то, что Кант назвал категорическим императивом, в действительности есть инстинкт*(189)". Но Кант именно старался возвести этот императив на степень сознательного долга, а не спустить его за порог сознания. Однако категорический императив Канта возбуждает сомнения с различных сторон: а) почему он имеется не у всех людей, b) как возможно при нем поведение, нарушающее требования нравственности, с) откуда появился категорический императив в сознании человека. Все эти вопросы остались в этике Канта без научного ответа.
К соблюдению норм нравственности человека побуждает прежде всего унаследованная наклонность. Человек поступает так, а не иначе, потому, что его принуждает к тому его духовная природа, представляющая результат родового опыта, переданного от предков в длинном ряде поколений. Если не подлежит сомнению факт унаследованной передачи умственного склада, художественного вкуса, то едва ли может возникать сомнение относительно возможной передачи по наследственности характерных черт*(190). Мы знаем, что родительская любовь пробуждается в человеке, особенно в женщине, при условиях самых неблагоприятных для воспитания этого чувства. Благодаря долгому действию исторических причин выработалась большая чувственность в мужчине и большая стыдливость в женщине. Современный человек менее склонен к убийству, изувечению, нанесению побоев, чем его отдаленные на несколько поколений предки; у него, как говорится, рука не поднимается на человека. Цивилизованный человек более чувствителен к физическим страданиям других. Описание пыток вызывает в нас ужас, телесное наказание внушает отвращение. На почве наследственной передачи создается у людей нравственный инстинкт, который многими принимается за врожденные человеческому роду нравственные идеи. Инстинкт устраняет потребность личного опыта. Инстинкт побуждает к действию помимо всякого сознания, вне всякого представления о цели поведения*(191).
Вторым побуждением к соблюдению норм нравственности являются усвоенные воспитанием наклонности. Человек поступает нравственно потому, что его приучили в семье, школе и обществе к известному поведению. Чем чаще и однообразнее повторяются его действия в определенном направлении, тем труднее становится для него изменить усвоенное поведение, тем сильнее укрепляется побуждение в его психическом складе. Здесь во всей полноте обнаруживается верность положения, что привычка - вторая натура. Правило, сознательно воспринятое извне или установленное собственным размышлением, путем частого применения, уходит за порог сознания, и в конце концов человек следует правилу так же бессознательно, как, напр., вытягивает руки при падении на землю, сохраняет равновесие при хождении, закрывает ресницы при приближении к глазу постороннего тела, и т. д. Человек перестает уже думать о цели своего поведения, которая в свое время, может быть, мучительно беспокоила его. Такое бессознательное поведение представляется наиболее твердым, тогда как анализ каждого действия способен привести к сомнению и потере равновесия.
 

 

Нормы нравственности

Просмотров: 2 128
Литература: Paulsen, System der Ethik, 6 изд. 1905, русск. пер., т. I, 1906; Heffding, Еthik, русск. пер. 1898; Wundt, Ethik, 3 изд. 1903, 2 тома; Gizycki, Moralphiosophie, 1888; Leslie Stephen, The Science of Ethics, 1882; S i d g w i c k, The Methods of Ethics, 5 изд. 1893; M u i r h e a d, The Elements of Ethics, русск. пep. 1905; Fouillee, Critique des systemes de morale contemporaines, 1893, русск. пер. 1900.

Нормы нравственности составляют вид социальных норм; определяя отношение человека к человеку, нравственность представляет всецело явление социальное. Поскольку действия человека не касаются других людей, его поведение нравственно безразлично.
Такому социальному представлению о нравственности противоречит стремление некоторых придать этике чисто индивидуалистический характер. Существует убеждение, будто сфера нравственности - это внутренний мир человека, будто нравственным или безнравственным поступок может быть назван лишь по отношению к лицу, которое его совершило. Из себя извлекает человек нормы своего поведения, в себе, в глубине своего сердца дает он сам оценку своим действиям*(182). С этой чисто субъективной точки зрения, человек, взятый отдельно, изолированно, вне его отношений к другим людям, может руководиться нравственными правилами*(183). Иные несколько изменяют постановку вопроса, признавая за нормами нравственности двоякий характер: одни нормы имеют ввиду самого индивида, другие - отношение индивида к обществу. Отсюда деление этики на индивидуальную и социальную.
Нельзя признать индивидуального характера ни за всеми нормами нравственности, ни даже за частью их. Нормы нравственности имеют всегда социальный характер. Нравственность представляет не требования человека к самому себе, а требования общества к человеку. Это не человек определяет, как он должен относиться к другим, а общество определяет, как один человек должен относиться к другому человеку. Это не человек оценивает поведение, как хорошее или дурное, а общество. Оно может признать поступок нравственно хорошим, хотя он не хорош для индивида, и оно может считать поступок дурным с нравственной стороны, хотя он хорош с индивидуальной точки зрения. Человек считается нехорошим торговцем, потому что он сбывает плохие товары, хотя он хорошо торгует, потому что получает значительные барыши.
Анализ любого правила нравственности укажет на социальный ее характер*(184). Едва ли стоит останавливаться на таких явно социальных правилах, как не лги, не кради, не убивай. Издавна в основу индивидуальной этики кладется требование самоусовершенствования. Самый идеал совершенства дан идеальными представлениями окружающего общества. При одних условиях совершенство человека будет заключаться в развитии воинственного духа и физической силы, при других - в развитии смирения и умерщвлении плоти, при третьих - в развитии трудовой деятельности. Стремясь к личному совершенствованию, человек бессознательно выполняет требования общества, заинтересованного в качествах своего личного состава. Когда по временам раздается призыв обращения надежд от государственных учреждений к личному совершенствованию, что иное содержится в нем, как не мысль, что общественное благополучие, не достигнутое усилиями изменить внешние условия существования, может быть обеспечено усилиями каждого индивида улучшить условия своего поведения?
Вместе с тем не всякое поведение человека подвергается нравственной оценке. Человек гуляет и наслаждается видом природы, человек питается, отдыхает, читает газету, - все это действия нравственно безразличные, пока они с той или другой стороны не затрагивают других людей. Следовательно о нравственной оценке действий человека можно говорить только тогда, когда последствия его поведения способны отразиться на интересах других людей.
Подчеркивая социальный характер всех норм нравственности, мы имеем ввиду не то, что нравственное сознание индивида образовалось под влиянием общественной среды, может быть, путем восприятия чужих нравственных переживаний, a то, что нравственное поведение обуславливается социальным авторитетом. Нормы нравственности - это требования, обращенные к человеку извне. Нравственный закон не в нас, а вне нас, как и звездное небо. Тем самым центр тяжести в вопросе о том, какие действия нравственны, перемещается с субъективного момента на объективный. Это не значит опять таки, что в нравственности весь вопрос сводится к тому, что должен делать человек, и что совершенно вычеркивается вопрос о нравственном сознании в действиях человека. Дело заключается лишь в установлении первичности объективного момента, т.е. общественных требований к индивиду, и производности субъективного момента, т.е. мотивов исполнения этих требований. Индивидуалистическая этика есть отражение старого атомистического представления об обществе, недопустимого с современной точки зрения.
Если общество требует от человека соблюдения известного поведения, именуемого нравственным, и требует воздержания от поведения, называемого безнравственным, то где критерий такой оценки со стороны общества? Что же придает нормам, определяющим поведение человека, нравственный характер?
Может быть, такой критерий следует искать в самом содержании нравственных норм? Однако, существует ли такое поведение, которое бы всегда и везде признавалось, как нравственное, и, напротив, можно ли найти такое поведение, которое во все времена и у всех народов осуждалось бы как безнравственное? История и этнография разрушают иллюзию абсолютной нравственности и устанавливают изменчивость нравственных норм, относительность нравственных понятий. Уже Локк по вопросу о существовании общепризнанных нравственных принципов, взывал "ко всем людям, которые хоть сколько-нибудь занимались историей человечества и видели дальше дыма своей трубы"*(185). Что общего между идеалом северо-американского дикаря, который ставит высшей целью своей жизни добыть возможно больше скальпов, и идеалом квакера, отказывающегося поднимать руку на человека даже тогда, когда этого требует защита отечества; между обязанностью умерщвлять престарелых родителей, которая в точности выполняется ново-каледонцами с полным сознанием долга, и обязанностью содержать немощных родителей до конца их жизни, возлагаемой на члена современного цивилизованного общества не только нравственностью, но и правом; между почетом, какой оказывается в настоящее время некоторыми полинезийскими племенами девушке, имевшей наибольшее число любовников, и противоположным культом девственности; между ветхозаветным принципом возмездия и новозаветным началом прощения врагам? Факт изменчивости нравственных норм во времени и пространстве заставляет прийти к заключению, что в содержании их требований нельзя найти критерия для определения того, что такое нравственное поведение. He в самом поведении, а в его отношении к чему-то иному следует искать основания оценки. Иначе, от материального момента необходимо перейти к формальному.
Здесь мы сталкиваемся с формальной точкой зрения Канта. Этика Канта построена на отвлечении от содержания нравственного поведения*(186). Она сводится к одной лишь форме поведения, имеющей за то свойство безусловного требования. "Поступай только по такому правилу, в котором ты мог бы желать видеть всеобщий закон". Каково это правило, Кант не указывает, но он предлагает каждому индивиду, прежде чем действовать, взвесить, желает ли он, чтобы все действовали по тому же правилу. В такую формулу может быть вставлено различное поведение, и против этого нельзя было бы ничего возразить, если бы формула только допускала различное содержание во времени и пространстве. Но дело в том, что она допускает какое угодно содержание в одно и то же время и на том же пространстве. Представим себе принцип: "бери от жизни все, что можешь взять". Если спросить слабого, желал ли бы он, чтобы все действовали по этому принципу, то он, вероятно, ответит отрицательно. Но сильный физически и экономически мог бы дать утвердительный ответ в уверенности, что при всеобщем соблюдении этого принципа он не проиграет. Следовательно, мы должны признать этот принцип моральным законом? Такой вывод, сделанный вполне правильно, обуславливается тем, что нормы нравственности по Канту строятся по индивидуалистическому началу. Неверность формальной точки зрения Канта обнаруживается и при столкновении принципов. Предположим, гражданин участвовал в вооруженном восстании, за которое ему грозит смертная казнь. Человек не может желать, чтобы все лгали, и потому категорический императив велит ему признаться суду в том, что он принимал участие в освобождении своего народа от деспотизма. Но, с другой стороны, Кант обязывает его к самосохранению, потому что он не может желать, чтобы все пренебрегали своим существованием. Как быть? Канта еще могут спросить, а почему индивид, признающий жизнь несчастьем, не может пожелать, чтобы все последовали его примеру и покончили жизнь самоубийством? Почему человек не должен лгать? На это отвечает сам Кант: потому что тогда никто не стал бы верить другому, а с прекращением доверия исчезло бы и общество. Но этим доказательством Кант внес в формальный принцип телеологический момент, и притом социальный.
 

 

Виды социальных норм

Просмотров: 1 267
Литература: Wundt, Ethik, т. I, стр. 20-279; Jhеring, Zweck im Recht, т. II; Штаммлер, Хозяйство и право, 2 тома, 1907; Bierling, Juristishe Principienlehre, т. I, Тonniеs, Die Sitte, 1910; Спенсер, Обрядовые учреждения, рус. пер. 1880.

Если на самых ранних ступенях культуры общественная жизнь испытывает, как и теперь, действие норм, то существенное различие обнаруживается в том, что в неразвитом состоянии общества замечается однородность социальных норм, тогда как в дальнейшем ходе истории социальные нормы подвергаются закону дифференциации. В начале нормы представляют единую, крепкую и устойчивую сеть, которая покрывает всех индивидов, принадлежащих к группе. Возражая тем, кто полагает, что дикарь пользуется большей личной свободой в сравнении с той, какая принадлежит цивилизованному человеку, Леббок замечает: "едва ли можно заблуждаться сильнее. Дикарь, напротив, нигде и никогда не бывает свободен. Во всех странах мира обыденная жизнь дикаря регулируется весьма сложным и часто крайне неудобным кодексом обычаев, столь же обязательных, как и законы, и странных ограничений и привилегий"*(173).
В основе всех этих правил лежит одна основная идея - самосохранения. Как индивид сообразует свое поведение и устанавливает правила своей деятельности, руководствуясь началом личного самосохранения, так и общество, совокупность индивидов, в интересах своего самосохранения, ставит такие границы стремлениям своих членов, которые, по опыту, наиболее отвечают укреплению общественности. Странно было бы, если бы совокупность индивидов, образующих общество, в обычных условиях своей жизни отступила от того руководящего принципа, которым руководствуется каждый индивид в отдельности. Каждый индивид ищет таких условий, при которых его благополучие обеспечивалось бы наиболее полно. Умножая такие взгляды и такие стремления, мы только получим общественные тенденции, т.е. взгляды и стремления большинства, которому вынуждено подчиниться меньшинство. Нормы, исходящие от общества и тяжело придавливающие некоторых индивидов, так же эгоистичны, как и желания этих последних, - борьба решается силой, не всегда физической. Если бы обществу не удалось победить, ему пришлось бы погибнуть. В его победе обеспечивается большинству индивидов безопасное стремление к своему благополучию. Эта победа выражается в установлении социальных норм.
При таком значении социальных норм действие их поддерживается всеми. Чем меньше группа, тем очевиднее для всякого связь социальной нормы с его личным благополучием. Чем менее дифференцированы нормы, тем более нарушение каждой из них вызывает реакцию со стороны всех. Высоко ценя храбрость, как основное социальное качество, "все племя, как одно целое, может раздавить своим презрением низких и трусливых, или дать в награду славу, из-за которой отважные члены рискуют всеми благами и самой жизнью. Путешественники заметили, что женщины, как бы они ни были угнетены, умеют давать почувствовать свое влияние в этом направлении, и многие воины, сердце которых дрогнуло бы перед лицом неприятеля, удержались от бегства, подумав о насмешках девушек в случае, если бы они пришли к себе в деревню без ран, но с позором"*(174). Высокий нравственный долг - месть за близких. "Отмщение за смерть родственников является самой священной обязанностью, к совершению которых призывается туземец. Если он оставит эту обязанность невыполненной, над ним будет издеваться всякая старуха; если он не женат, ни одна девушка не станет даже разговаривать с ним; если у него есть жены, они бросят его; его мать будет стонать и плакать, что родила такого выродка сына; его отец будет обращаться с ним пренебрежительно, и он сделается предметом всеобщего презрения"*(175). С нарождением частной собственности она ставится под охрану общественного мнения. "По мере того, как понятие о собственности расширяется, прекращается возможность защищать ее исключительно физическими средствами одного лица и вместо того является охрана целой союзной группы; эта охрана, впрочем, имеет скорее моральный характер"*(176), который может выразиться в глухом неодобрении, но может подняться и до казни. "Когда я жил, - говорит Уоллес, - между южно-американскими дикарями и на востоке, то мне случалось проживать в таких общинах, где не имелось ни законов, ни судов, ничего, кроме свободно выраженного общественного мнения всей деревни. Здесь каждый самым совестливым образом уважает права другого, так что здесь никогда, или почти никогда, не случается никакого нарушения этих прав. В такой общине все приблизительно равны между собой"*(177).
Если социальные нормы в начале, при недифференцированном состоянии, поддерживаются все силой общего мнения, то они все в равной мере надавливают на каждого члена, подводя все под средний уровень и не давая места индивидуальным проявлениям. "Борьба личности против стародавнего обычая - это борьба карлика с великаном; бренный индивид борется против огромного, обладающего громадной живучестью существа, которому он сам обязан своим бытием и своими силами"*(178). К счастью для индивида, он сам мало еще чувствует потребность противопоставлять себя обществу.
Переход социальных норм от состояния однородности к состоянию разнородности выразился в том, что на месте правил общежития оказались: право, нравственность, приличие, к которым некоторые присоединяют моду или еще обряды. Дифференциация социальных норм возбуждает вопрос о сущности каждого из видов и о признаках, отличающих один вид от другого. Оставляя для специального рассмотрения вопрос о сущности нравственности и права и их взаимном отношении, мы должны сейчас же выяснить, в чем состоит отличие этих двух видов норм от всей остальной массы, не дифференцированной, которая обыкновенно называется нравами. Штаммлер различает два класса социальных правил: 1) правовые установления и 2) все те нормы, какими являются правила приличия и обычая, предписания этикета, форма общественных сношений в более узком смысле, мода и разнообразные внешние обряды, как, напр., в кодексе рыцарской чести. Правила второго рода Штаммлер называет конвенциональными, условными*(179). Где же критерий, с помощью которого можно провести различие между тем и другим классом? Право проявляется в форме абсолютного повеления, тогда как конвенциональные правила - в форме приглашения. Право "имеет притязание повелевать, совершенно не считаясь с согласием тех, кому оно повелевает. Правовая норма сама решает, кто ей подчинен, при каких условиях то или другое лицо вступает в установленный ею союз и когда может из него выйти. Кто пытается выйти из под власти закона или внешним образом действительно из под нее уходит, тот нарушает право, но не делается от него свободным; он, как и прежде, остается во власти права". Напротив, "конвенциональное правило представляет собой условное предложение поступать известным образом в его формальном значении. Это правило притязает на обязательное значение лишь тогда, когда это последнее является результатом добровольного подчинения данному правилу со стороны тех, к кому оно обращается". Напр., кто не кланяется, не может ждать ответного поклона, кто не соглашается на сделанный ему вызов, тот стоит вне рыцарского кодекса чести.
Предлагаемый Штаммлером критерий не выполняет своего назначения. Можно подумать, что конвенциональное правило содержит предложение общества исполнять его правила по усмотрению: "хочешь соблюдай, хочешь - нет". Но раз общество установило правила общежития, хотя бы это было правило приличия, оно будет его поддерживать имеющимися у него средствами воздействия. Уклонившийся от соблюдения конвенционального правила должен ожидать неприятности, как и при нарушении нормы права. Отказавшийся дать удовлетворение может встретить презрительное отношение в том общественном круге, с которым он связан рождением, воспитанием и положением; уклонившийся от своевременной очистки двора, подвергается денежному штрафу. Штаммлер, по-видимому, думает, что от последствий первого рода человек может уклониться, уйдя из презирающего его общественного круга. Но это не всегда так легко, как кажется Штаммлеру. С другой стороны, с таким же основанием можно предложить гражданину уйти из того государства, законы которого ему не по душе. Непонятно, что хочет сказать Штаммлер, когда утверждает, что нельзя освободиться от права. Перемена подданства в сущности представляется нежеланием подчиняться правилам прежнего отечества. Условность звучит во всех правилах: если хочешь купить дом, соблюди крепостной порядок укрепления права; если хочешь занять место в театре, приобрести билет; если хочешь пойти на бал, оденься прилично.
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

{tu5}
Карта сайта.. Статьи