Главная     |     Новости     |     Справка     |     Форум     |     Обратная связь     |     RSS 2.0
Навигация по сайту
Юридическое наследие
Дополнительно


Архив новостей
Октябрь 2013 (14)
Ноябрь 2010 (2)
Июль 2010 (1)
Июнь 2010 (1288)
Май 2010 (3392)
Анонсы статей
» » Страница 4



 

Содержание социальных норм

Просмотров: 973
Литература: Wundt, Ethik, 3 изд. 1903, т. II, стр. 164-223; Вiеring, Juristische Principienlehre, т. I, 1894; Binding, Die Normen und ihre Uebertretung, 2 изд., т. I, 1890.

Где есть общество, там должны быть и правила общежития, или социальные нормы. Социальные нормы определяют поведение человека в обществе, а следовательно отношение человека к другим людям. Откуда исходят социальные нормы, с которыми индивид должен сообразовать свое поведение? Можно ли предположить, что они вырабатываются каждым индивидом самостоятельно? Нельзя, конечно, отрицать, что отдельные сильные личности доходят до новых правил, которые потом могут сделаться правилами общего поведения. Но большинство воспринимает правила в готовом виде из окружающей среды. Даже передовые индивиды, прокладывая дорогу тому или иному правилу, во всех остальных отношениях следуют уже установленным нормам. Самый крупный моральный проповедник все же сын своего времени и продукт своей среды.
Нормы, определяющие поведение индивида в обществе, даются ему извне. Они исходят всегда от авторитета, который приобретается в глазах подчиняющегося индивида благодаря власти, силе, уважению. Такие правила поведения могут исходить от отца к детям, от хозяина к прислуге, от фабриканта к рабочим, от учителя к ученикам, от начальника к подчиненным, от корпорации к ее членам, от общественного кружка к отдельным лицам, его составляющим, от государственной власти к гражданам, от всего общества к отдельным его единицам.
Благодаря авторитету, от которого нормы исходят, они всегда звучат авторитетно, в форме повелений: "не убивай", "люби ближнего твоего", "будь вежлив в обращении ". Повелительная форма характерна для каждой нормы и отвечает ее действительной сущности. Социальная норма не есть ни суждение, ни совет, ни просьба, но всегда повеление. Мы можем себе представить суждение следующего рода: если купец будет обманывать своих покупателей, то он подорвет свою собственную торговлю. Мы можем представить себе совет отца при открытии сыном самостоятельной торговли: не обманывай покупателей, a то сам пострадаешь. Можно предположить просьбу, с которой обращается к купцу один из покупателей, принесший свои сбережения для покупки дорогостоящей вещи: пожалей бедного человека и не обманывай. Но мы, вероятно, сейчас согласимся, что социальная норма звучит совсем не так: не обманывай, заявляет нравственная норма, не обманывай, вторит ей уголовный закон. И то, что отличает их заявление от предшествующих, - это повеление, содержащееся в их обращении.
Что же именно отличает повеление от просьбы, совета, суждения?
Это угроза, содержащаяся в обращении. Конечно, дело не в форме. Требование, выраженное в повелительной форме, превращается в просьбу, если у требующего нет средств настоять на своем волеизъявлении. И, наоборот, просьба, сопровождаемая угрозой невыгодных последствий в случае неисполнения, не может своей формой скрыть повелительного содержания. Всякое повеление необходимо связывается с угрозой со стороны повелевающего по адресу тех, к кому оно обращено.
Отсюда следует, что всякая социальная норма обращена к существу, способному воспринять повеление и сообразовать с ним свое поведение. Социальные нормы действуют в отношении существ, одаренных разумом и волей. Необходимо, чтобы существо, воспринимающее норму поведения, могло оценить значение обращенной к нему угрозы и могло силой своей воли направить свои действия в сторону от угрожающих последствий.
Последнее положение подкрепляет выставленное ранее утверждение, что социальная норма определяет всегда поведение человека в отношении других людей. Ho, пo своему строению, некоторые социальные нормы способны возбудить и, действительно, возбуждают представление, будто социальные нормы в состоянии определять отношения и иного рода.
Кроме отношения человека к человеку, мыслимы отношения человека: а) к самому себе, b) к Богу и с) к внешнему миру. Человек может относиться с большим или меньшим вниманием к состоянию своего здоровья, может уважать себя или глубоко презирать, может высоко ставить свои способности и нравственные качества или ценить их очень низко, - все это отношения, которые не могут быть определяемы социальными нормами. Устанавливаемые самим человеком, правила отношения к самому себе обязательны для него лишь настолько, насколько это ему угодно. Он может не соблюдать их вовсе, нарушать когда угодно, изменять, как ему вздумается. Посторонняя сила не может установить подобных норм, потому что никто, кроме самого человека, не заинтересован в их соблюдении, и потому что никто не в состоянии наблюдать и настаивать на исполнении таких норм. Подобная независимость совершенно не согласуется с представлением об обязательности, какая присуща социальной норме.
Если встречаются иногда социальные нормы, которые с первого взгляда кажутся определяющими отношение человека к самому себе, то при ближайшем рассмотрении тотчас обнаружится ошибочность такого впечатления и за отношением человека к самому себе откроется отношение человека к другим людям. Пьянство, мотовство, праздность, противоестественные пороки, осуждаются, сознательно или бессознательно, со стороны интересов общества, которому грозило бы разрушение, если бы такие наклонности получили значительное распространение среди его членов. Одобряя стремление человека к умственному и нравственному самоусовершенствованию, поощряя трудолюбие, эту буржуазную добродетель нового времени, сменившую прежнюю рыцарскую доблесть феодального строя, общество чувствует, если не сознает, выгоду для всех от такого поведения. Закон не определяет отношение человека к своему здоровью, но он вмешивается в эту область, когда отношение человека к своему здоровью соединяется с отношением к другим лицам, напр., в случае членовредительства с целью уклонения от воинской повинности*(170).
Так же мало способны социальные нормы определять отношение человека к Богу. Представление человека о Божестве и его атрибутах вызывает в нем сознание полной зависимости от Высшего Существа и стремление своей верой и своими делами заслужить его расположение. Мотивом, побуждающим к соблюдению должного отношения к Божеству, является, помимо сознания своей ничтожности, опасение возмездия со стороны Всемогущего Существа, ожидание благ в земной и особенно в загробной жизни. Отношение человека к Богу со стороны чисто внутренней, со стороны мыслей и чувств, обращенных к Богу, не может быть определяемо социальными нормами. Если бы общество взяло на себя определить уважение, любовь, страх человека в отношении к Божеству, оно сейчас же почувствовало бы свое бессилие. Соблюдение религиозных норм, определяющих отношение человека к Высшему Существу со стороны лиц верующих, обеспечивается средствами несравненно более сильными, чем те, какими располагает общество. Никакие внешние способы воздействия не в состоянии проникнуть в глубину души и оказать там свой эффект.
Мысль о возможности для общественной власти нормировать отношение человека к Богу, гарантировать последнего от оскорблений со стороны смертного, охранять его интересы - самая эта мысль не очень далека от кощунства.
Но дело в том, что религиозное представление не остается всецело на субъективной почве, а стремится перенестись на других. Человек не только сам верует, но хочет чтобы и другие также веровали, и в этом совместном веровании находит новый источник для своего религиозного чувства. Совокупность людей, одинаково верующих, образует религиозное общество, которое, как и всякое общество, нуждается в правилах. На почве религиозного общения создаются нормы, которые определяют взаимные отношения верующих по поводу их верования. Это социально-религиозные нормы. Они или предполагаются исходящими от самого Божества или вырабатываются совокупностью верующих. Религиозные нормы социального характера имеют своей целью определять не должное отношение человека к Богу, а должное отношение к другим верующим, предупреждая, чтобы внешнее доказательство религиозных чувств одного не оскорбляло религиозных чувств других. Если известное общество, напр., в Америке, относясь с полной терпимостью к любому вероисповеданию, негодует при виде атеиста, то причина тому заключается в опасении, что рационалистическая критика идеи Бога способна вытравить в ком-либо из верующих дорогую ему веру. На той же почве стоит закон, карающий богохуление. С точки зрения отношения к Божеству, последнее будет одинаково оскорблено, произойдет ли богохуление мысленно или словесно, будет ли оно услышано другими или нет. Но для закона такое оскорбление имеет значение только тогда, когда оно воспринято верующими.
 

 

Образование обществ

Просмотров: 1 090
Литература. Worms, Philosophie des sciences societies, т. III. 1907, стр. 241-301; Ward, Sociologie pure, франц. пер. 1906, т. I, стр. 73-361; Ковалевский, Социология, т. II, 1910; Мачинский, О человеческой культуре 1909.

Опыт показывает нам, что человек всюду живет в обществе. В пользу общественности человека свидетельствует и вся современность, и вся доступная нам история культуры. Сложилось, под влиянием Аристотеля, представление, что человек есть существо общежительное по своей природе.
Имеем ли мы основание утверждать, что всегда человек жил в обществе, другими словами, что человек никогда не жил вне общества?
Конечно, при этом общество понимается в раскрытом выше значении, а не в смысле случайных встреч особей одного вида, не в смысле половых сближений, не в смысле попечения матери о детях.
Общество, как сотрудничество, предполагает наличность некоторых условий экономического и психологического характера. Пока человек питается собиранием естественных благ, соединение своих сил с чужими имеет мало значения для него. По своему духовному складу он не в состоянии ценить значение общественности, как самоцели, потому что для этого общество должно пройти стадию средства к цели личного самосохранения. Общественность человека есть свойство, усвоенное им в течение долгого периода его видового развития и проникающее его все больше и больше по настоящее время.
В пользу того, что человек есть животное общественное по своей природе, ссылаются на пример высших животных, примыкающих ближе всего к человеку*(168). Однако, этот прием требует осторожности. В общей лестнице живых существ, к которой примыкает человек, не замечается усиления общественности по мере повышения животного типа. Далеко отстоящие насекомые живут общественной жизнью наиболее интенсивно, между тем как львы, тигры, орлы живут изолированно. Условия питания последних, требующие большого пространства, не благоприятны их сплочению. Неизвестно, почему мы должны причислять человека, с его сравнительно высоким умом, к разряду диких ослов, антилоп, бизонов, а не к разряду крупных хищников?
Нарождение общественной жизни покрыто глубоким мраком. Мы не можем с точностью определить ни момента, ни формы первой общественности. Но мы можем предположить, что первая потребность в сотрудничестве обнаружилась тогда, когда человек, изобретая орудия, понял значение взаимной помощи при охоте на больших животных.
Более твердая почва ощущается, когда мы переходим к вопросу о новообразованиях общественных. Здесь мы не только можем делать априорные предположения, но и находим апостериорные подтверждения.
Первоначальные новообразования должны были происходить подобно низшим организмам - путем поделения. Из общества, увеличивающегося посредством естественного размножения, образуются два или три общества. Образец такого новообразования дан в Библии. Когда между пастухами Авраама и Лота стали возникать пререкания, потому что земля оказалась непоместительной для всех, сказал Авраам Лоту: "Да не будет раздора между мною и тобою, и между пастухами моими и пастухами твоими, ибо мы родственники; не вся ли земля перед тобою; отделись же от меня; если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево"*(169).
 

 

Общество и индивид

Просмотров: 2 445
Литература: Кареев, Сущность исторического процесса и роль личности в истории, 1890; Зиммель, Социальная дифференциация, 1909; Дюркгейм, об общественном разделении труда, 1900; Крживицкий, Отдельная личность и общество (Совр. Мир, 1910, июль).

Если общество есть совокупность индивидов, то между каждым индивидом и всей суммой остальных, которая является для него общественной средой, должно существовать постоянное взаимодействие. Оно не только существует, но в установлении равновесия между обществом и составляющими его индивидами заключается основная общественная задача. В истории общественности наблюдаются постоянные колебания то в сторону общества, усиливающего свою власть над индивидом, то в сторону индивида, протестующего и выбивающегося из-под господства общества. Вопрос об отношении между обществом и индивидом ставился и разрешался на различной общественной почве. В области религиозной он выразился в борьбе между католицизмом, подчинявшим безусловно личные убеждения авторитету церкви, и протестантизмом, выступившим вначале под знаменем личной свободы религиозной совести. На политической почве спор между обществом и индивидом отлился в форму борьбы между государственным абсолютизмом, подавлявшим подданного силой принудительной организации, и индивидуализмом, выдвигавшим в противовес принцип неотъемлемых прав личной свободы каждого гражданина. В сфере экономической тот же вопрос представлен с одной стороны социализмом, возлагающим на каждого индивида трудовую повинность, а с другой - либерализмом, предлагающим индивиду самому обеспечивать свое материальное существование по личному усмотрению, но и за личный страх.
Социологическая постановка вопроса тем отличается от рассмотренных сейчас, что она не выделяет какой-нибудь одной стороны в отношении между обществом и индивидом, а ставит вопрос полностью, как целое и единое. Общество и индивид стоят друг перед другом, как два исконных и высших начала, одновременно дружественных и враждебных. Перед социологической точкой зрения отступают отдельные моменты этого отношения, в социологическую постановку вопроса уже включены связь и столкновения между обществом и индивидом в сфере религиозной, политической, экономической, нравственной, юридической, художественной.
Вопросы, которые возникают на почве отношения между обществом и индивидом, следующие: каково взаимодействие между обществом и индивидом, где проходит граница неприкосновенности личности для общества, служит ли общество средством для целей индивида и не может ли общество обратить индивида в средство для своих целей.
Проблема взаимодействия должна быть рассмотрена с двух сторон: как влияет общество на индивида и как влияет индивид на общество. С точки зрения влияния среды на индивида вопрос сводятся к тому, насколько каждый индивид, входящий в состав общества, определяется в своем духовном существе этой общественной средой? Можно признавать, что психическая природа индивида есть его личное достояние, ограничиваемое средой в своем проявлении, но не обуславливаемое ею в самом происхождении. Можно, напротив, рассматривать психический облик индивида, как продукт общественной среды, и тогда остается лишь одно сомнение, полностью ли определяется индивид общественной средой или рядом с родовым достоянием индивид обладает и достоянием благоприобретенным.
Первое предположение совершенно недопустимо. Наше ежедневное наблюдение убеждает нас с очевидностью, что каждый индивид пропитан общественностью. Трудно не заметить, что взгляды среднего человека, высказываемые им, как его личное убеждение, с точностью воспроизводят семейные традиции, национальные симпатии, даже профессиональные черты. Ум, чувства и даже воля индивида складываются под влиянием общественной среды. Как бы ни возвышался индивид над средним уровнем, все же в его идеях больше воспринятых предрассудков, чем самостоятельно проведенных рассуждений. И даже там, где его мысль является новой, она воздвигается на целом ряде мыслей, высказанных другими индивидами и обуславливающих с необходимостью ее рождение и доступность. Чтобы в половине XIX века могла выдвинуться гипотеза происхождения видов, предложенная Чарльзом Дарвиным, необходимы были общественные предположения: во-первых, воспитание ума в атмосфере свободного исследования; во-вторых, успехи естествознания, на которые гипотеза опирается; в-третьих зародыши гипотезы в виде идей, высказанных рядом предшествующих мыслителей. По внутренней хронологии гипотеза Дарвина могла появиться именно в XIX столетии, а не в XIV или XVII, потому что мысль великого натурфилософа не могла бы испытать в те времена те общественные влияния, которые ее определили в XIX веке.
Подобно идеям и чувства индивида складываются в зависимости от воздействующей на него среды. Чувства человека прежде всего определяются полученной наследственностью, которая представляет собой ничто иное, как форму общественного влияния на психический склад индивида. С момента появления на свет, индивид испытывает культивирующее его чувство воздействия семьи, к которому уже рано начинает присоединяться сначала случайное, потом все усиливающееся воздействие общественности, находящейся за пределами семьи. И наконец, человек вступает в широкую общественную среду, где его чувства подвергаются решительной культурной и гражданской отделке. Что сфера чувств человека есть результат общественного воздействия, видно из того, что для определения поведения индивида, который предстает перед нами, как герой романа или как преступник на суде, романист или адвокат рисуют нам картину того, как постепенно складывались чувства интересующего нас лица под влиянием внешних условий.
Труднее, может быть, установить влияние общественной среды на волю индивида. Однако, это воздействие очевидно для нас в некоторые моменты. При панике самые сильные поражаются безотчетным страхом; в толпе, наступающей и грозящей, даже трусы поднимаются на высоту безумной храбрости. Но отсюда мы в праве сделать заключение, что это воздействие на волю является постоянным, хотя и малозаметным. Никто не сомневается, что волю ребенка можно развить, вызывая в нем самодеятельность, и напротив, можно убить ее, приучая к пассивному повиновению. To, что испытывает ребенок в семье, взрослый испытывает в общественной среде.
Итак, индивид есть продукт общественной среды. Общество оказывает на него массовое влияние, под которым складываются ум, чувства и воля человека. Общество приучает каждого индивида смотреть на все его глазами, чувствовать вместе с другими индивидами. В каждом индивиде, принадлежащем к определенной общественной группе, осуществляется коллективный общественный тип*(157).
Но, если каждый индивид складывается так решительно под влиянием общественной среды, почему не все индивиды одинаковы и в чем же состоит индивидуальность, факт которой не подлежит отрицанию? Несходство индивидов, принадлежащих к одной общественной группе, объясняется тем, что ни один индивид не испытывает воздействия всех общественных влияний, а только в некотором объеме. Чем разнообразнее общественные условия, чем многочисленнее влияния, чем своеобразнее их сочетания, - тем менее должен походить один индивид на другого. Крестьяне, вырастающие в весьма однообразных условиях, чрезвычайно сходны между собой и сильно отличны от крестьян других народностей, воспитывавшихся также в однообразных условиях. Национальный тип упорнее всего сохраняется в крестьянской среде. Наоборот, коммерсант, подвергающийся по условиям своей профессии воздействию многообразных и различных влияний, менее всего сохраняет национальные черты и проявляет сильнейшие тенденции к выходу за пределы коллективного типа.
Здесь мы подходим к положению, нередко выказываемому, будто с течением времени люди теряют свою оригинальность и все более принимают характер массового фабриката. "Общее стремление, - говорит Милль, - подвести всех людей под один тип с каждым днем все более и более растет". Относительно Англии Милль решается утверждать, что в этой стране все более утрачивается разнообразие людей, потому что сглаживается всякое разнообразие внешних условий*(158). Тоже утверждает Габриель Тард. По его мнению, если присмотреться к современным европейским обществам, то можно поразиться, до чего все население Европы превращается в людей, "представляющих собой издание, набранное одним и тем же шрифтом и выпущенное в нескольких сотнях миллионов экземпляров"*(159). Трудно найти положение более несоответствующее действительности. Наоборот, чем ниже стоит общество в культурном развитии, тем сильнее сходство между индивидами его составляющими. Это верно как относительно физического, так и относительно психического типа. И чем выше поднимается общество по культурным ступеням, тем больше различия между индивидами в физических и психических чертах. Это положение установлено и развито Дюркгеймом и Зиммелем. "Между французами и англичанами, - говорит первый из них, - вообще теперь расстояние меньше, чем некогда, но это не мешает теперешним французам отличаться между собой более, чем прежним"*(160). "В менее культурные эпохи, говорит второй, - индивиды, принадлежащие к одному роду, настолько однообразны и сходны между собой, насколько это возможно; напротив, роды в целом противостоят друг другу, как чуждые и враждебные: чем теснее синтез внутри своего рода, тем резче антитеза с чужим родом; с прогрессом культуры растет дифференциация между индивидами и увеличивается приближение к чужому роду"*(161).
Если индивид складывается под влиянием общественной среды, то где же источник его индивидуальности? Из предыдущего уже вытекает ответ, что этот источник не в индивиде, а вне его, т.е. в той же общественной среде. Человек является продуктом общественности, но индивидуальность, ему присущая, есть результат своеобразного сочетания влияний. Чем разнообразнее эти комбинации, при многообразии общественных факторов, тем сильнее индивидуальность. Вследствие этого в душе каждого индивида, в ее тайниках, заложены такие переживания, которые будучи произведением окружающей среды, мало доступны для окружающих людей, способных понимать один другого только по типическим проявлениям.
 

 

Общественное сознание

Просмотров: 737
Литература: Nowikow, Conscience et volonte sociales, 1897; Фулье, Современная наука об обществе, 1895, стр. 151-201; Wundt, System der Philosophie, 3 изд. 1907, стр. 343-372; Kistiakowsky, Gesellschaft und Einzelwesen, 1899, стр. 111-205; Izonlet, La cite moderne, 5 изд. 1898, стр. 84-124.

В ежедневной прессе, в речах политических ораторов, в исторических сочинениях, приходится постоянно встречать выражения, вроде: общественное настроение, национальный характер, народная воля и т.п. Какое значение приписывается этим выражениям со стороны тех, кто ими пользуется? Имеется ли при этом ввиду определить одним собирательным названием черты характера, желания, мысли, господствующие в преобладающей массе индивидов, составляющих данное общество, данный народ или данную национальность? Или, может быть, при этом ставится задача выйти за психику индивидов, составляющих общество, и установить психические свойства и психические переживания самого общества, как чего-то совершенно самостоятельного. Другими словами, исчерпывается ли общество совокупностью индивидуальных сознаний, или же общество имеет свое мышление, свою волю, свои чувства? Иначе, существует ли у общества сознание, отличное от сознания составляющих его индивидов?
Представление о существовании, рядом с индивидуальными сознаниями, особого общественного сознания, лежало в основании учения исторической школы правоведения. Народный дух (Volksgeist), заложенный в каждом народе при самом появлении его на историческую сцену, и неизменный, несмотря на постоянную смену во времени народных клеток, был явным выражением взгляда на общество, как на носителя особой души. Как ни различны оказались пути, по которым пошли историческая школа и философская школа, вдохновленная Гегелем, но исходное начало у них было общее, - это признание коллективного духа, который у одних принимал национальный вид, a y других являлся в качестве мирового абсолюта.
Утверждение психической самостоятельности общества, утверждение присущего ему сознания, имеет не мало сторонников в настоящее время. Конечно, скорее всего это направление могло найти себе почву в Германии. Самым видным представителем его в настоящее время следует признать Вундта, который выдвинул идею коллективного духа (Gesammtgeist). Вундт возражает против мнения, будто коллективный дух не обладает истинной реальностью, будто "все, что происходит в духовной жизни, совершается индивидами и для индивидов"*(149). По мнению Вундта в основе такого мнения лежит два ошибочных предположения: 1) что изначала дано только индивидуальное духовное бытие, а духовное общение является прекращением, в силу соединения, этого состояния изолированности; 2) что все результаты общения являются только продуктами индивидов, так что все общественное творчество сводится к внушению и усвоению от одного к другому. Но опыт не дает нам изолированного человека. "В опыте нам дана общность индивидов, составляющая условие физического развития и в еще большей степени такой фактор духовной жизни, от которого нельзя мысленно отрешиться". Речь, обычаи, религиозные воззрения - это продукты не индивидов, потому что они не могли бы возникнуть без общения. Вундт опасается, однако, и не без основания, что его коллективный дух может показаться мистическим существом. "Конечно, говорит он, верно, что нет коллективного духа, стоящего вне индивидов и существующего независимо от них". В действительности индивид, как самознающая себя духовная личность, возможен не отдельно от общения, а с ним и в нем. Все же Вундт признает, что "реальность коллективной жизни так же изначальна и прочно обоснована, как и реальность индивидуальной жизни"*(150).
 

 

Психологическое представление об обществе

Просмотров: 977
Литература: Ковалевский, Современные социологии, 1905, стр. 1-97; Кареев, Введение в социологию, 2 изд., 1907, стр. 105-125; Хвостов, Предмет и метод социологии (Вопр. фил. и псих. 1909, N 99). Франк Сущность социологии (Философия и жизнь, 1910, стр. 260-235).

Психологическое представление рассматривает общество, как сумму психических взаимодействий. "Общество есть совершенно реальный процесс между - психического взаимодействия составляющих его индивидов, процесс, который мы конструируем, как особое единство". "Будучи единством психического мира, общество, конечно, неосязаемо, невидимо, неслышимо"*(142). "Организация, осуществляемая социальной жизнью, есть организация психическая, Ее средства - психического свойства, а именно: мысли, желания, побуждения, санкции и вытекающие из всего этого чувствования"*(143).
С точки зрения, сейчас рассматриваемой, психология, индивидуальная и коллективная, не только средство к уяснению того, что происходит в обществе, но это единственный путь к уяснению того, что такое общество. Все общественные явления разрешаются в психические акты и вне их нет ничего общественного. Если основатель социологии, Конт, не уделил достаточного внимания психической стороне общественности, не дал даже психологии места в классификации наук, втиснув ее в биологию, то это объясняется ненаучным характером психологии во время Конта, построенной всецело на самонаблюдении. Спенсер был уже в лучшем положении и потому поместил психологию между биологией и социологией, а вместе с тем использовал ее для объяснения некоторых общественных явлений. Он долго и тщательно развертывает психику первобытного человека для того, чтобы построить на ней первобытное миросозерцание, исходя из которого можно было бы понять зачаточные формы общественности. Но Спенсер стоит всецело на почве индивидуальной психологии, исследующей душевные акты отдельного человека, ему чужда коллективная психология, поставившая своей задачей изучение процессов душевного взаимодействия между людьми, живущими совместно.
Выдвигающаяся в последнее время коллективная психология, при всей еще незначительности своих успехов, отразилась на социологии и увлекла многих на путь представления общества, как исключительно психического взаимодействия. Во Франции на этот путь встал Габриель Тард*(144), пытавшийся свести всю общественность к актам изобретения (invention) и подражания (imitation). Особенно сильно это направление в Америке, где оно представлено такими социологами, как Гиддинс*(145), Лестер Уорд*(146), Бальдуин*(147). Для Гиддинса вся общественность сводится к психическим актам: сознанию рода (the consciousness of Kind), личному импульсу, подражанию и разумному выбору. Главный тезис Уорда сводится к утверждению, что основной общественный, а вместе и психический факт - это есть социальное творчество человека (achievement). По Бальдуину общественная материя представлена всегда психическими состояниями человека, когда они переходят в сознание других. В Италии психологическое направление поддерживается особенно Сигелэ. Для некоторых сторонников психологического представления вопрос кажется совершенно ясен. "Представьте себе ученого, заявляющего миру, что он сделал поразительное открытие, будто в механике все сводится к движению. Каким гомерическим хохотом было бы встречено такое заявление. А когда социологи нашего времени выступают с таким само собою понятным трюизмом, что в социологии все сводится к психическому акту, они встречают полное недоверие, а иногда и резкие возражения"*(148).
Психологическое представление справедливо заставило обратить внимание на ту сторону общественности, которая до сих пор оставалась в тени. Психологическое исследование в состоянии объяснить нам многие вопросы, ускользающие от ответа, потому что к ним приступали с совершенно иных точек зрения. Таков, напр., вопрос о сущности и источнике силы государственной власти. Но рассматриваемое направление требует для себя больше, чем ему можно дать без ущерба для истины. Попытка свести всю общественность на психическое взаимодействие, объяснить строение и жизнь общества одними законами коллективной психологии, представляет собой такое же преувеличение, как и все, ранее рассмотренные направления.
 

 

Материалистическое представление об обществе

Просмотров: 1 404
Литература. Бельтов, К вопросу о развитии монистического взгляда на историю, 4 изд., 1906; Lacombe, Histoire comme science; Labriola, Essai sur la conception materialiste de l'histoire, 1902; Groppali, Sociologia e psihologia; Вольтман, Исторический материализм, рус. пер. 1901; Ковалевский, Современные Социологии, 1905, стр. 223-321; Кареев, Старые и новые методы об экономическом материализме, 1896.

С материалистической точки зрения общество, со всей своей сложностью и многообразностью, представляет собой отражение основного стремления человека удовлетворить свои потребности посредством материальных благ. Весь общественный строй как бы ни был различен он по стилю, всегда воздвигается на экономическом фундаменте. Весь духовный склад каждого человека определяется условиями производства хозяйственных благ в окружающей его среде. Экономические отношения обуславливают не только государство и право, но и области, казалось бы, совершенно далекие от материальных запросов, науку, искусство, религию. "Социолог не ошибается, - говорит Лориа, - когда глазом рыси открывает в самых высоких, самых заоблачных стремлениях человеческого ума таинственные подмигивания и дьявольскую улыбку экономического фактора". Все творит экономика, дух является только продуктом, но никогда не бывает фактором.
С этой точки зрения понимание общественной жизни чрезвычайно упрощается. Общественное сотрудничество, созданное некогда для лучшего обеспечения материальных интересов, продолжает носить тот же элементарный характер, несмотря на все усложнение как индивидуальной психики, так и общественного взаимодействия. Как бы ни сплетались различные факторы наблюдаемых общественных явлений, но с материалистической точки зрения они легко могут быть сведены к одному первичному. Достигается ясное и простое представление об обществе.
Экономический материализм был поставлен в науке Марксом и Энгельсом. В предисловии к "Критике политической экономии ", вышедшей в 1859 году, находится знаменитое место, формулирующее точку зрения экономического материализма. "В сфере общественного производства люди вступают в определенные, необходимые, независящие от их воли отношения, - отношения производственные, соответствующие данной ступени развития их материальных производительных средств. Совокупность этих производственных отношений образует экономическую структуру общества, реальный базис, на котором воздвигается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного самосознания. Способ производства материальных жизненных благ обуславливает процесс жизни социальной, политической и духовной". Следует признать, что материалистическое представление, выставленное его творцами как тезис, осталось необоснованным с их стороны и составило задачу для последователей доктрины. Но как сложилось оно у самих творцов?
He подлежит никакому сомнению связь материалистического воззрения с философией Гегеля. Маркс пользуется диалектическим методом Гегеля, чтобы построить миросозерцание прямо противоположное гегелевскому. Напрасно Маркс уверяет, что его диалектический метод не только в основе отличается от метода Гегеля, но является его прямой противоположностью. "Для Гегеля процесс мышления, который он под именем идеи превращает даже в самостоятельный субъект, является демиургом действительности, составляющей только его внешнее проявление. У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, превращенное и перемещенное в человеческом мозгу". Но именно метод то и остается тем же. Дело не в том, что у Гегеля "диалектика стоит вниз головой" и ее пришлось перевернуть, а в том, что Маркс взял иной исходный момент, и отправившись от него диалектическим методом, пришел, конечно, к иным выводам.
С другой стороны, на материалистическое представление оказала огромное влияние натурфилософия Дарвина, которого сочинение "О происхождении видов" вышло в один год (1859) с "Критикой политической экономии " Маркса. Об этом слиянии течений мысли свидетельствует Энгельс в речи, произнесенной над могилой Маркса в 1883 году. "Как Дарвин открыл закон развития органической природы, так Маркс открыл закон развития человеческой истории"*(137). "Можно сказать, - говорит Плеханов, - что марксизм есть дарвинизм в его применении к обществознанию"*(138).
На родоначальников материалистического представления оказал значительное влияние Морган с его исследованием (1877 г.) первобытного общества, в котором он доказывал, что общественное развитие обуславливается потребностью размножения и распространения*(139). Под этим новым влиянием расширилась формула экономического материализма, не без ущерба для ее чистоты. Энгельс признал, что решающим моментом в развитии и строении общества являются "производство и воспроизведение", т.е., с одной стороны способы удовлетворения материальных потребностей питания, одеяния, а с другой - способы удовлетворения половых потребностей.
Сотрудниками материалистического направления являются в настоящее время Лякомб и Лябриоля - во Франции, Лориа и Гроппали - в Италии, Меринг, Каутский - в Германии, из русских Плеханов*(140).
При оценке материалистического представления необходимо иметь ввиду, что это не только признание преобладающего значения за экономическим фактором среди других факторов, но это сведение всех факторов общественности к одному, экономическому. Это монистическое учение, и именно с этой стороны оно подлежит критике, даже при полном признании выдающегося значения экономики в общественной жизни. Но, при оценке экономического монизма, необходимо отбросить те карикатурные преувеличения, какие допущены многими последователями и которые дискредитируют самое учение. В развитии всякой мысли могут проникнуть неправильности, которые однако не уничтожают верности самой мысли. Необходимо также оставить в стороне возражения, которые вытекают из нравственного протеста против низведения высоких побуждений к низким источникам. При оценке учения следует прежде всего определять соответствие его истине: если оно верно, то с ним должны примириться самые благородные идеи, если оно ложно на нем нельзя строить идеалов.
Можно ли приложить материалистическое представление ко всякому состоянию общества? Всегда ли экономический фактор определял и всегда ли будет определять общественные отношения? Нельзя утверждать, как это сказано в коммунистическом манифесте, что "история всего предшествующего общества представляет историю борьбы классов", потому что на первоначальных ступенях общественного развития классов не существовало. При водворении социалистического порядка классов не будет. Каким образом тогда экономический фактор будет определять, со всей присущей ему полнотой власти, склад общества и миросозерцание составляющих его индивидов? Мы должны предположить одно из двух: или общественная жизнь остановится в своем развитии, или продолжит свое развитие под влиянием иных факторов. Первое предположение невероятно, потому что остановка общественного развития была бы смертью общества; второе предположение уничтожает значение материалистического представления об обществе, потому что общество оказывается мыслимым и вне экономического фактора.
 

 

Биологическое представление об обществе

Просмотров: 1 694
Литературa: Vaccaro, Les bases sociologiques du droit el de l'etat, 1898; Ammon, Les bases naturelles de l'ordre social, 1900; Novikow, La critique du darwinisme social, 1910; Кареев, Введение в социологию, 2 изд. 1907, стр. 75-87; Михайловский, История Дарвина и общественная наука (Сочинения, изд. 1906, т. I).

Признание общества организмом уже есть биологическое представление. Все же органическому представлению можно противопоставить особое биологическое. Органическое представление считает возможным применить к обществу биологические законы потому, что общество есть организм. Биологическое же представление признает применимость к обществу биологических законов потому, что общество, как и внешняя природа, является той средой, в которой индивиды, как организмы, борются за свое существование.
Биологическое направление связано с именем Дарвина, который в половине XIX столетия (1859 г.) выдвинул законы борьбы за существование и естественного отбора, как факторы биологической эволюции. Сущность борьбы за существование выражается: а) в уничтожении одним организмом других для поддержания своей жизни; b) в вытеснении соперников, стремящихся к той же цели при помощи тех же средств. Сущность естественного отбора состоит: а) в выживании тех индивидов, которые наиболее приспособлены к условиям этой борьбы; b) в передаче обеспечивающих свойств потомству силой наследственности; с) в постепенном усовершенствовании вида. Под действием этих биологических законов природа превращается в арену постоянной борьбы, уносящей массы жертв, за счет которых сохранили свое существование немногие. Лишения и смерть царят в природе. Мысль об этой всеобщей борьбе казалась самому Дарвину печальной, но утешение он находил в мысли, что в результате этой борьбы наиболее сильные, здоровые и счастливые индивиды переживают остальных и размножаются.
Дарвин произвел огромное впечатление не только на естествознание, но вообще на все мировоззрение XIX века, и потому неудивительно, что его идеи были перенесены в социальный мир, для которого они не предназначались. Доступу биологических законов Дарвина в представление об обществе не могло не благоприятствовать то обстоятельство, что они сами сложились, по собственному признанию Дарвина, под влиянием социального закона Мальтуса, который указывал на то, что средства существования развиваются медленнее, чем размножаются люди, откуда создается соперничество, неизбежно сопровождающееся гибелью многих людей.
Это было бы еще ничего, если бы идея, ставшая господствующей, получила только большее применение в науке, чем следует. Хуже то, что дарвинизмом стали пользоваться в жизни для того, чтобы оправдать некоторые особенности существующего общественного строя. Когда было указано на те несправедливости, какими сопровождается экономическая конкуренция, то защитники полной свободы экономических отношений и государственного невмешательства не в состоянии были отразить эти обвинения нравственными доводами.
Но дарвинизм натолкнул их на мысль воспользоваться законом борьбы за существование для оправдания экономических преимуществ буржуазии. Борьба за существование, видом которой является свободная конкуренция, есть естественный закон, против которого человек бессилен и перед которым приходится смириться даже тем, кто считает своим долгом восставать против несправедливых человеческих законов. С таким же основанием стремились использовать закон естественного отбора для оправдания исторических привилегий аристократии. Разве не имеют права требовать преимуществ те, которые являются потомками, унаследовавшими лучшие черты от прежних победителей в жизненной борьбе? Дарвинизм как бы поддерживал милитарные тенденции. В письме к проф. Блюнчли фельдмаршал Мольтке развивал следующие мысли: "Вечный мир есть мечта и при том даже не прекрасная. Война есть одно из условий мирового порядка, установленного Богом. В ней развиваются самые благородные черты человека. Без войны, мир загнил бы и погряз в материализме". Допустимо ли в самом деле, применение биологических законов к людям? Несомненно, что человек есть одно из произведений природы и потому он не может не испытывать силы естественных законов. Если бы человек жил в естественном состоянии, изолированно, он всецело находился бы под действием законов борьбы за существование и естественного отбора.
 

 

Органическое представление об обществе

Просмотров: 1 992
Литература: Спенсер, Основания социологии, т. II, ч. 2, русск. пер. 1877, стр. 497-654; Schaffle, Bau und Leben des socialen Korpers, 2 изд. 1896, т. I, стр. 1-265; Hartwig, Die Lehre vom Organismus und ihre Beziechung zur Socialwissenschaft, 1899; R. Worms, Organisme et Societe, 1896; Кареев, Введение в социологию, 2 изд. 1907, стр. 51-74; Коркунов, Лекции пo общей теории права, § 36; Михайловский, Аналогический метод в общественной науке (Сочинения, изд. 1906, т. I); Хвостов, Социальный организм (Вопр. Фил. и Псих. 1909, N 100). Фулье, Современная наука об обществе, 1895, стр. 75-150.

Органическое представление об обществе состоит в приравнении общества организму. Общество представляется как организм и потому сущность общества выясняется из строения и функций организма. Если общество есть организм, то все, что верно в отношении организма, также верно и в отношении общества. Все неясное в строении и деятельности общества может быть объяснено по аналогии с анатомией и физиологией. И чем дальше пойдут успехи биологии, тем больше выиграет наука об обществе.
В чем же обнаруживается сходство с организмом? Общество, как и организм, растет, и этот рост выражается одинаково у обоих, как в увеличении массы, так и в уплотнении. С увеличением размеров общества, как и организма, происходит увеличение сложности строения, сопровождаемое дифференциацией в функциях. Разделение труда есть именно та особенность, как в обществе, так и в организме, которая делает каждое из них живым целым. В обществе, как и в организме, между частями существует такая тесная зависимость, при которой нарушение в одной части отражается само собой на состоянии других частей. В противоположность механизму и в согласии с организмом, общество способно к саморазвитию внутренними, присущими ему силами.
Как и организм, общество подвержено болезням и смерти. Heограничиваясь общими указаниями, сторонники органического направления, проводят сходство и в подробностях. В каждом организме, достаточно развитом, имеются три системы органов, выполняющих три главных функции: органы питания, органы сношений, органы кровообращения; этим трем органам, поддерживающим жизнь, соответствуют промышленность, управление, торговля. Чем дальше ведется параллель, тем менее согласия между представителями органического направления.
Одни сравнивают мозг с правительством, кровеносные сосуды с путями сообщения, кровяные шарики с деньгами; другие уподобляют зубцы крепостей, рвы и валы защитительным тканям, как зубы, волосы, ногти, рога.
Сравнение общества с живым телом встречаются уже в древности. Платон в своем "Государстве" уподобляет общество, главным образом с житейской точки зрения, громадному животному, именуемому Демосом. В Истории Рима известно предание, будто М. Агриппа, сопоставлением общественных классов с членами организма, так сильно повлиял на плебеев, ушедших в недовольстве на патрициев из города, что те вернулись. В ХVII столетии Гоббс признал государство библейским чудищем Левиафаном. Но едва ли во всех этих случаях сравнения можно видеть настоящую органическую идею.
В частности относительно Гоббса приходится согласиться, что его Левиафан скорее механизм, чем организм. Органическое представление является продуктом XIX столетия. Оно создается раньше всего под влиянием философии Шеллинга и Краузе. Огюст Конт установил непосредственную связь между биологией и социологией и даже бросил несколько сравнений общества с организмом. Главная заслуга научного развития органического представления принадлежит несомненно Герберту Спенсеру*(130). Идея Спенсера встретила сильные возражения, но нашла и не мало последователей. Среди последних выдавались Шефлэ, который, в отличие от Спенсера, признал клеткой не индивида, а семью*(131), и Лилиенфельд*(132). В настоящее время некоторые считают это представление окончательно опровергнутым и подавленным, тогда как другие, напротив, видят в нем господствующее направление.
На самом деле оно крепко держится во Франции, где имеет видных сторонников в лице Ренэ Вормса, Фуллье, Изулэ, Пиоже*(133), и находит себе поддержку в Германии, в философии Вильгельма Вундта. Обращаясь к критике органического представления, мы должны отметить, что главные возражения, чаще всего повторяющиеся, были добросовестно выдвинуты самим Спенсером.
 

 

Механическое представление об обществе

Просмотров: 909
Литература: Fouillee, La science sociale contemporaine, pyc. пер. 1895, стр. 1-55; Коркунов, Лекции пo общей теории права, § 35.

Мы рассмотрим различные точки зрения, с которых складывались представления о сущности общества. Их можно разделить на механическое, органическое, биологическое, материалистическое и психологическое представления об обществе.
С точки зрения механической общество представляется, как искусственное произведение сознательной воли людей, согласившихся соединиться ради лучшего обеспечения свободы и порядка.
Общество - это большой и сложный механизм, произвольно сложенный, а потому способный по усмотрению быть разложенным на свои составные части. Общество изобретено людьми, потому что они до этого додумались и потому, что захотелось осуществить свою мысль. Такое представление об обществе предполагает, как условие, представление о человеке вне общества: человек до общества, исторически и логически.
Механическое представление ставит личную свободу и обеспеченность как цель, общественный договор, как средство, гражданское товарищество (societas), как образец, сознательную волю, как основание. Говоря об обществе, рассматриваемое направление имеет в виду не всякую общественную форму, а только то общество, которое лежит в основании государства, которое совпадает с населением страны.
Такой взгляд не чужд был классической древности и средним векам, но особенного развития и распространения он достиг в ХVII и XVIII столетиях, в учении школы естественного права. Для такого воззрения чрезвычайно благоприятно сложились обстоятельства как раз к этому времени. Успехи механики и физики создали в лице Ньютона и Бойля механическое мировоззрение, по которому мировое целое не что иное, как большой двигающийся по строгим законам механизм, и которое все в мире объясняло по механическим законам атомов*(127). Торжество рационализма не могло не внушить идею возможности построения обществ по тем же механическим законам, силой изобретающего разума и творящей воли. Задача еще облегчалась смешением общества с государством и вытекающим отсюда предположением, что все, что относится к государству, относится и к обществу. Механическое представление господствовало до XIX века, когда оно встретилось с историзмом, подорвавшим веру в соответствие его исторической действительности. Социология довершила удар механической точке зрения, И В настоящее время принято считать ее окончательно ниспровергнутой. Однако едва ли это так. Heговоря уже о таком философе, как Фуллье, который взял на себя защиту механического представления*(128), оно возрождается в учениях анархистов и, по недоразумению, некоторых социалистов, которые, уничтожая на будущее время государство и право, представляют себе общественную жизнь в виде сознательных и совершенно произвольных договорных соединений.
Рассматривая критически механическое представление, мы ограничимся здесь взглядами, выраженными в эпоху его расцвета.
Механическому представлению об обществе ставили всегда в упрек его историческую несостоятельность. Договора, которым бы люди согласились перейти из естественного состояния в общественное, никогда не было. История не дает нам ни одного примера договорного образования обществ. Ссылка на исторические факты, вроде создания Германской империи 1870 года, в котором участвовали правительства, а не отдельные граждане, неубедительна, потому что эти образования не соответствуют тем изображениям, какие предлагали писатели XVII и XVIII веков, рисуя картины нарождения общественной жизни.
Общественного договора не только никогда не было, но и не могло быть, потому что самая идея договора предполагает существование государства, создавшего ее и охраняющего ненарушимость договоров.
Общество не могло образоваться в силу договора, потому что договор держится только силой общества. Юридическая несостоятельность механического представления обнаруживается в том, что общественный договор связывается с обоснованием (Локк) или подавлением (Гоббз) естественных прав, принадлежавших человеку до вступления его в общество. Право есть само явление общественное, a потому оно могло явиться результатом общественного договора, а не предшествовать ему. Наконец психологическая несостоятельность механического представления заключается в том, что оно предполагает изолированного человека в естественном состоянии совершенно таким, каким дает его современная жизнь, забывая, что психика человека сама есть продукт общественной жизни.
 

 

Понятие об обществе

Просмотров: 1 261
Литература. Tonnies, Gemeinschaft und Gesellschaft, 1887; Wundt, Logik, T. II, ч. 2, стр. 589-630; Штаммлер, Хозяйство и право, рус. пер. 1907, т. I, стр. 83 -120; Rumеlin, Ueber den Begriff der Gesellschaft und einer Gesellschaftslehre (Reden und Aufsatze, T. III); Gothein,слово Gesellschaft в Handw. d. Staatswiss., т. IV. Kistiakowsky, Gesellschaft und Einzelwesen, 1899; R. Worms, Philosophie des sciences sociales, T. I, 1903, стр. 11-43.

При всей спорности вопроса о том, что такое общество, один момент в его понятии остается вне сомнения: общество есть совокупность индивидов. Нельзя быть в обществе с самим собой. Следует однако иметь ввиду, что природа являет нам общества различных индивидов, но всегда зоологически однородных. Лес, наполненный всевозможными видами животного мира, может составить единое царство только в сказке*(114). При всей бесспорности рассматриваемого момента в понятии об обществе, очевидна и вся его недостаточность для определения. В самом деле, толпа на улице, заполняющая ее в оживленные торговые часы, никогда и никем не будет признана за общество. Правда, мы говорим, смотря на подгулявшую в ресторане компанию, - "веселое общество", или приглядываясь к наполнившей концертный зал публике, - "блестящее общество", но для нас самих ясно, что мы не хотели сказать ничего более, как то, что мы видим в первом случае несколько весело настроенных лиц, сидящих за одним столом, а во втором случае, что мы имеем перед собой много роскошно одетых дам и видных лиц. Совокупность есть необходимое, но не исчерпывающее условие; это только один из моментов в понятии об обществе.
Что же придает совокупности индивидов характер общества? В поисках связующего начала, особенно часто выдвигают общий интерес, как момент, превращающий совокупность индивидов в общество. Действительно, общество непременно предполагает наличность общего интереса у своих членов, все равно, будет ли это интерес экономический, или политический, религиозный, научный, художественный. Но достаточна ли общность интереса, как признак?
Определяет ли этот момент сам по себе понятие об обществе? Перед нами зрительный зал театра, наполненный публикой, при чем у всех один и тот же интерес получить эстетическое впечатление от пьесы; аудитория, собравшаяся выслушать публичную лекцию, при чем у каждого слушателя тот же интерес приобрести новые сведения; митинговое собрание избирателей, которые охвачены общим интересом провести в парламент партийного кандидата. Ни в одном из приведенных случаев никто не признает общества. На лицо совокупность индивидов, налицо общность интересов, - но все же общества нет. Эта общность ничто иное, как логическая абстракция, произведенная наблюдателем, но сами индивиды остаются изолированными, без всякого взаимодействия на почве сознанной общности. Такая общность интереса может быть признана исчерпывающим моментом для понятия об общественном классе, но не о самом обществе.
Если однако этот момент оказывается недостаточным, то тем не менее он является необходимым признаком в понятии об обществе. Без общих интересов общество немыслимо. И этому нисколько не противоречит то обстоятельство, что в одном и том же обществе могут оказаться интересы, не только не сходные, но даже борющиеся друг с другом. Всякий человек, как личность, имеет свои личные интересы, и как бы ни приспособлялся он к общественной среде, но индивидуальность его никогда окончательно не сотрется. Поэтому, с понятием об обществе, построенном на общности интереса, вполне примиряется возможность противоречивых интересов наряду с наличностью общих. Вопрос только в том, которые из этих интересов берут верх. Сплоченность общества зависит от преобладания общих интересов над противоположными. Преобладание сталкивающихся интересов над общими должно повести к разрушению общества.
Предшествующее изложение показало, что общность интереса должна быть направлена не только на предмет внешний, но и на внутренний. Совокупность лиц должна быть заинтересована вся не только в чем то, лежащем вне ее, напр., в спектакле, лекции, но и должна сознавать, что эта цель достижима только при совместном стремлении к ней. Другими словами у совокупности людей должен быть интерес друг в друге, как возможности осуществления интереса, присущего каждому. Отсюда обнаруживается новый существенный момент в понятии об обществе, - это сотрудничество. Под этим именем понимается достижение совместными усилиями цели, недостижимой вовсе или мало достижимой единичными силами.
Сотрудничество, необходимое для понятия об обществе, не может быть ни случайным, ни временным; оно должно быть постоянным. Случайное сотрудничество мыслимо тогда, когда несколько лиц, стремясь одновременно к осуществлению одного и того же интереса, оказывают помимо своего намерения, помощь друг другу. Напр., после снежного заноса ряд возов пробивает дорогу из деревни к городу. Временное сотрудничество имеет место там, где совокупность лиц намеренно соединяется в достижении цели, имеющей преходящее значение.
Напр., молодежь, желая придать похоронам торжественность и порядок, устраивает живую цепь; прибрежные крестьяне соединяются, чтобы разгрузить затонувший на реке пароход. Постоянное сотрудничество предполагает наличность длящегося интереса, т.е. сознания у всей совокупности индивидов, что у них есть какая то общая потребность, не исчерпываемая каким-нибудь определенным действием. Нельзя однако отрицать, что постоянное сотрудничество вырабатывалось медленно, незаметными переходами из временного.
Сотрудничество немыслимо без того, чтобы действия отдельных членов совокупности не были между собою согласованы по каким-нибудь правилам. Целесообразность требует сочетания в деятельности сотрудничающих индивидов. Правила сочетания не могут идти от каждого индивида, а должны быть даны ему извне. Где есть сотрудничество, там должно быть нормирование деятельности. Сочетание действий многих лиц по правилам составляет организацию деятельности их. Если даже не считать организацию за признак, обуславливающий понятие об обществе, то на него следует смотреть как на признак необходимо сопутствующий. Где есть общество, непременно есть и некоторая организация, т.е. какие-нибудь правила, определяющие отношение между индивидами в деле сотрудничества. Соединяя все рассмотренные признаки, мы находим, что понятие об обществе предполагает следующие моменты: а) совокупность индивидов, b), общий интерес, с) сотрудничество, d) организацию. Некоторые выдвигают еще момент сожительства, предполагая организованное сотрудничество совокупности лиц объединенных не только общим интересом, но и пространством своей деятельности*(115). Но существенность этого момента для характеристики понятия признать трудно. Это момент обычный, но не необходимый. Так напр., акционерное общество представляет совокупность лиц, часто разъединенных пространственно. Таков орден иезуитов, или любое международное ученое общество. С другой стороны жильцы одного дома, пространственно объединенные стенами его, не составляют между собой общества.
Данное определение об обществе не стоит ни в какой связи с понятием о государстве. В пределах одного и того же государства может уместиться не мало различных обществ, и в то же время многие общества могут выйти за пределы различных государств, совершенно не стеснясь таможенными границами*(116). Это нисколько не ослабляет значения того обстоятельства, что совокупность лиц, объединенных одной государственной властью, приобретает благодаря тому новый общий интерес, объединяется на почве нового сотрудничества, и образует общество, совпадающее пространственно с государством, но не сливающееся с ним в существе, и не препятствующее тому, чтобы составляющие его индивиды принадлежали одновременно к другим общественным соединениям. Обратимся от данного определения к некоторым другим определениям понятия об обществе.
С точки зрения Гиддинса, общество есть сознание рода*(117). Общество создается не фактом физического сближения известной совокупности единиц, а приобретением каждой единицей сознания сходства и психической близости к другим единицам. Пока этого сознания нет, - нет еще и общества. Очевидно, Гиддинс отбрасывает сознание общности потребностей и сознание возможности их удовлетворения путем сотрудничества. Решающим для него моментом является сознание принадлежности к общему роду и вызванное этим сознанием чувство симпатии. "Я понимаю под этим, говорит Гиддинс, такое состояние сознания, в котором всякое существо, на какой бы жизненной ступени оно ни стояло, готово признать любое такое же разумное существо одного с ним рода". Но с таким определением Гиддинса невозможно согласиться. Возможному, но случайному моменту он стремится придать значение необходимого. Конечно, общество тем сильнее, чем более оно связано чувством симпатии между образующими его единицами. Но нельзя утверждать, что общества нет там, где это сознание слабо или даже вовсе отсутствует. Выдвигаемый Гиддинсом момент существенен для понятия о национальности, но не об обществе.
Национальность есть действительно чисто психический факт, выражающийся в чувстве взаимного притяжения, основанном на сознании сходства, которое в свою очередь обуславливается общностью исторической судьбы. Но национальность может быть и вне общества. Евреи, рассеянные по всему миру, несомненно одарены сознанием рода, но сами по себе они общества не составляют*(118).
 

 

Преобразование поведения человека

Просмотров: 1 554
Человек существо не только мыслящее и чувствующее, но и действующее. Совокупность действий, направленных к достижению жизненных целей, составляет поведение человека*(110). Инстинкт самосохранения оказывает влияние и на поведение человека, преобразовывая его применительно к внешним условиям и внутренним требованиям. В своем поведении изолированный человек руководствуется представлением о том удовольствии или страдании, с которыми соединено то или другое действие. Как растение тянется к свету, так человек к тем предметам, которые манят его удовольствием. Откуда же знает человек, какое действие соединяется с удовольствием, и какое со страданием? Такое указание может исходить только из опыта, притом как индивидуального, так и родового.
Первоначально человек стремится к тому, что способно удовлетворить его потребности, показателем чего является чувство приятного, и отвращается от того, что способно повредить ему, показателем чего служит чувство неприятного. Удовольствие, испытываемое при удовлетворении, начинает приобретать само притягательную силу и человек уже стремится испытать, воспроизвести это состояние. Так, напр., при еде, голодный человек желает, прежде всего, насытиться. Прием пищи, как средство удовлетворения голода, оставляет в нем воспоминание приятных вкусовых и обонятельных ощущений. У человека, недостаточно голодного, каким является средний культурный человек, у которого голод не покрывает другие чувства, возникает стремление к самому приему пищи, как ожидаемому удовольствию. Средство превращается в цель.
С точки зрения Шопенгауэра такое превращение невозможно, потому что, по его мнению, всякое удовлетворение есть только прекращение страдания, вызванного потребностью, а потому удовольствие имеет только отрицательную, но не положительную сторону.
Но удовольствие, испытываемое при удовлетворении потребности, не есть момент, а длящееся состояние, которое по этому и обладает притягательной силой для человека.
Если удовольствие есть благоприятный показатель жизненного процесса, то человек, движимый инстинктом самосохранения, будет стремиться укрепить его за собой. Это стремление человека руководствоваться в своих действиях представлением о собственном удовольствии, составляет эгоизм в биологическом смысле. Стремление же к удовольствию и уклонение от страданий за счет других, составляет эгоизм в этическом смысле. Очевидно, эти понятия не совпадают. Эгоизм в первом значении может перейти и во второе, но это не необходимо. Можно, оставаясь эгоистом в биологическом смысле, останавливаться перед личными удовольствиями, когда они достигаются ценой страданий других. Изолированный человек действует под влиянием биологического эгоизма, и только общественная среда внушает человеку представление об этических границах его поведения. В этом именно направлении идет нравственная эволюция поведения человека, насколько этому не препятствуют с одной стороны недостаточно социализированные наклонности изолированного человека, а с другой - возникающие в той же общественной среде условия, которые поддерживают эти наклонности.
Однако, подвергается оспариванию самое существование эгоизма, как начала, движущего поведением человека. Утверждают, что рядом с эгоизмом в природу человека (изолированного) заложено и другое, противоположное ему начало, альтруизм или симпатия к другим. На это приходится ответить, что насколько мы имеем дело с социализированным человеком, насколько человек вынужден руководствоваться социальными правилами, настолько в поведении его обнаруживаются моменты, стоящие в противоречии с эгоизмом. Но, насколько мы имеем дело с изолированным человеком, поведение его будет всецело определяться эгоизмом. И даже уклонение в пользу противоположных начал, как мы увидим дальше, окажется возможным только благодаря изначальной наличности в человеке эгоизма.
В пользу эгоизма, как основного принципа человеческого поведения, говорят доказательства как a priori, так и a posteriori.
Необходимость эгоизма в поведении человека основывается на законе самосохранения, "Если бы, - замечает Гефдинг, - существо было организовано таким образом, чтобы испытывать удовольствие от всего вредного для него и неудовольствие от всего ему полезного, то такое существо не могло бы жить"*(111). Но точно также существо осуждено было бы на гибель, если бы оно уклонялось от всего того, что соединяется для него с удовольствием, и стремилось бы ко всему тому, что соединяется для него со страданием. Эмпирическими доказательствами эгоизма полна окружающая жизнь. He смотря на огромные успехи социализации, мы в нашем домашнем обиходе исходим из предположения, что каждый преследует свои интересы и что это в порядке вещей. Особенно резко проявление эгоизма в области экономических отношений, где для него создается особенно благоприятная почва. Но тот же эгоизм проявляется, как нечто нормальное, и в других сферах жизни. Напр., мы были бы очень удивлены, если бы в толпе, теснящейся перед кассой какого-нибудь интересного зрелища, кто-нибудь отказался от полученного с трудом билета и передал его нам. В области изобретений, даже научных, у каждого, при всей его любви к человеческому знанию, имеется тайное желание, чтобы его открытие или изобретение было первым или самым ценным. Опровергающие эгоизм же утверждают, что он есть, но стараются ослабить его впечатление тем, что рядом с ним видят действие других начал. Но дело в том, что эти другие начала ничто иное, как преобразованный эгоизм, который всегда лежит в основе и который всегда готов вновь всплыть наружу, в своем чистом виде, как только ослабнет действие сил, его преобразовавших.
Каким же образом происходит преобразование эгоистического начала? Оставляя пока в стороне, какими способами удается обществу приспособить эгоизм к своим целям, мы посмотрим, каким образом он сам собой преобразовывается в общественной среде под влиянием инстинкта самосохранения.
Процесс преобразования может быть замечен в современной жизни.
Возьмем два конкурирующих предприятия, напр., пароходных. Если не на словах, то в душе каждый из соперников рад несчастью, постигшему другого конкурента, напр., если сгорел чужой пароход, если чужой капитан устроил скандал, оказавший впечатление на публику, если с чужого парохода снят больной в тяжелой, заразной форме и т.п., и наоборот, каждому неприятно, если конкурент совершил выгодную операцию, построил лучший пароход и т.д. Но вот противники приходят к заключению, что конкуренция уменьшает доходы каждого и решаются слиться в одно предприятие. Тотчас меняются все чувства.
To, что только что вызывало удовольствие, теперь оказывается неприятностью, a то что огорчало, теперь стало радовать. Это произошло от того, что "твое" сделалось и "моим". Другой пример. При значительном предложении рабочих рук рабочий - враг всякому другому рабочему, который является его соперником в заработке и угрозой его сложившемуся образу жизни. Ничего удивительного, что один проникается самым враждебным чувством к другому. Но вот происходит перемена - разрозненные рабочие образуют союз. Их сила заключается в численности, в сплоченности, в организованности.
Благополучие каждого тесно связано с успехом всех. Взаимные чувства тотчас же преобразовываются. Еще пример. В артистической среде, где, как известно, взаимное недоброжелательство сильно развито, один артист доволен, если его соперник сорвется с ноты, неудачно сыграет роль. Но представим себе, что один из двух соперников делается антрепренером и приглашает к себе другого. Немедленно каждый неуспех, каждая неудача последнего огорчит и первого, потому что это вредно "его" делу.
Чем же объясняется то чувство симпатии, сочувствия, которое явилось в указанных случаях на место первоначального эгоизма?
Простым расширением сферы приложения эгоизма.
Цели отдельного человека стали более осуществимы при совместном действии и удовлетворение личных интересов облегчается при успешном достижении своих целей со стороны других, затрудняется неудачей других. Где удовольствие для одного, там оно и для другого, где страдание для одного, там оно и для другого. Отсюда сочувствие, сострадание, симпатия. Расширение общественных кругов, в которых применяется сотрудничество, должно естественным образом расширять эгоистический принцип. Переход от родового быта к племенному, от племенного к народному, образование союзов политических, экономических, сопровождалось соответственным преобразованием поведения человека.
Однако следует иметь ввиду, что под этим преобразованным эгоизмом лежит чистый эгоизм изолированного человека, всегда готовый выступить наружу, как только распадется та общность интереса, которая привела к преобразованию. Так, в семье, где преобразующие силы действуют, по-видимому, с особенной силой, где они сплачивают членов семьи в самое крепкое единство, готовое поддерживать друг друга с единодушием и даже самопожертвованием, - первоначальный эгоизм вдруг выступает с поразительной резкостью при разделе семейного наследства.
 

 

Преобразование психики человека

Просмотров: 868
Литература: Спенсер, Основания психологии, т. IV, 1876, стр. 205-330; Бен, Психология, т. I, 1902; т. II, 1906; Гефдинг, Очерки психологии, 1908; Джемс, Психология, 1905.

Духовный склад современного человека, образовавшийся на фоне инстинкта самосохранения, не дан ему готовым от природы, а составляет продукт развития под влиянием всех условий, в которых протекала жизнь человека на земле. Способы мышления, виды чувств, приемы действий, являются результатом опыта и средствами приспособления к условиям существования. Такое преобразование психики наблюдается на огромном пространстве времени по мере превращения дикаря в культурного человека, и в меньшем масштабе повторяется при превращении ребенка в человека взрослого. Если преобразование психики совершается под влиянием условий, при которых происходит борьба за существование и ввиду приспособления психических сил к среде с целью самосохранения, то очевидно изменение среды должно оказывать решающее действие на душевный склад. Едва ли можно оспаривать, что по мере успехов культуры происходит постепенное, но постоянное перемещение человека из естественной среды в социальную. Чем ниже культурная ступень, на которой находится человек, тем ближе стоит он лицом к лицу с природой, и потому все его мысли, чувства, действия направлены на приспособление к непосредственно окружающей человека природе. Напротив, культурный человек уходит все больше от природы и погружается все глубже в социальную среду. Соответственно тому, его душевные свойства направляются в сторону наилучшего приспособления к общественным условиям существования. Таким образом происходит преобразование психики человека под влиянием инстинкта самосохранения.
Прежде всего преобразование психики обнаруживается в переходе от беспечности к предусмотрительности. Чем ниже в культурном отношении стоит человек, тем более живет он изо дня в день, ценя лишь непосредственно полезное. Чем дальше уходит человек в культурном развитии, тем более повышается его заботливость об условиях позднейшего существования, тем более становится он способен ценить то, что может оказаться полезным в отдаленном будущем.
Различие между первобытным и культурным человеком в деле удовлетворения материальных потребностей состоит в том, что первый удовлетворяет их под влиянием ощущения, тогда как второй под влиянием представления. Дикарь приступает к поискам пищи, когда начинает чувствовать голод, и прекращает питание, когда чувствует полное пресыщение. Поэтому дикарь большей частью удовлетворяет свои потребности в состоянии сильнейшего ощущения недостатка, наступающего в момент, когда находится желаемая пища.
Отсюда и поражающая наблюдателя неумеренность в удовлетворении, и отсюда же резкая смена пресыщения и недостатка. Конечно, такой порядок удовлетворения потребностей возможен только при том условии, если окружающая природа дает естественные блага, для отыскания которых необходимо сравнительно незначительное время, и находит себе оправдание в неумении сохранить блага, найденные в количестве, превышающем текущие потребности. Каковы бы ни были условия, каково бы ни было оправдание, но важен факт беспечности, создающейся под их влиянием, не позволяющей человеку заглядывать далеко в будущее и не побуждающей к признанию ценности за тем, что выходит за границы данного момента.
Совершенно иной представляется психика культурного человека.
Недостаток естественных благ и их недоступность для каждого заставляют человека не столько искать, чем удовлетворить свои материальные потребности, настоятельно требующие удовлетворения, сколько думать о предупреждении этого острого момента. Человек стремится обеспечить себя на продолжительное время условиями, при которых ему не пришлось бы стать лицом к лицу с угрожающими запросами организма. Это представление или, лучше сказать, ряд представлений о возможности такого момента, когда нечем будет удовлетворить свои потребности, заставляет человека даже лишать себя полного удовлетворения в настоящий момент ради будущего. Так поступает земледелец, сохраняющий зерна для посева, хотя он не без удовольствия и пользы для своего организма потребил бы их в пищу сейчас; так поступает ремесленник, откладывающий деньги на покупку необходимого инструмента, хотя семья его крайне нуждается в теплой одежде. Такого образа действий придерживаются как бедняки, так и состоятельные лица. В буржуазном строе мечтой каждого является скопление такого капитала, который бы своими процентами устранял всякую мысль о нужде. Фабрикант или банкир, хотя бы и довольный той прибылью, какую дает ему предприятие сейчас, устремляет свой хозяйственный взор в далекое будущее, вычисляет всевозможные рыночные комбинации и завязывает отношения, которые могут дать результаты только весьма отдаленные.
Эта душевная черта все более развивается вширь и вглубь с каждым дальнейшим шагом хозяйственной культуры. При домашнем хозяйстве забота была направлена на то, чтобы все необходимые блага обеспечивались в течение оборотного периода собственными производительными силами. Излишки особенной цены не имели. С переходом к меновому хозяйству и специализацией в области производства, забота направилась на отыскание устойчивого сбыта, на точную оценку продуктов своих и чужих, на использование каждого излишка, полученного в производстве. Меновое хозяйство заставляет предусмотрительность выйти за границы своего хозяйства. Необходимо предусмотреть положение других хозяйств, от которых зависит собственное. Интерес человека к другим хозяйствам идет так далеко, что у него является желание предупредить угрожающие им опасности, хотя бы ценой некоторого личного лишения. Чем большее число хозяйств охватывается меновым процессом, чем сильнее становится зависимость собственного благополучия от благополучия других, тем шире область, в которой находит себе применение предусмотрительность. Хозяйства, вовлеченные в мировой обмен, должны думать о случайностях, способных застичь самые отдаленные хозяйства, с которыми они не связаны ни политическими, ни национальными, ни нравственными узами.
Указанное психическое преобразование сопровождается другой чертой. Первобытный человек страдает только от ощущения наличного недостатка, культурный человек страдает от представления о возможном недостатке. Чем более возрастает предусмотрительность человека, чем более опасностей грозит ему со всех сторон, тем сильнее его страдания, омрачающие его наличные радости, дающие ему свободу полного наслаждения только в период, когда на нем еще не лежит забота о себе и своей семье. Если забота о "завтрашнем дне", растянутом на много дней, обеспечивает человека от острого страдания, то она же отравляет ему жизнь хроническим страданием. Человек постоянно заказывает себе сапоги тогда, когда ему нужны только босовики*(106).
Возрастание предусмотрительности не ограничивается экономической областью. Воспитанное на хозяйственной почве, это чувство переносится и на другие области. Первоначально человек ценит знание только с точки зрения наглядной полезности, напр., когда он узнает новый способ приготовления оружия, ловли птицы и т.д. Только весьма поздно, при значительном развитии предусмотрительности, начинает человек понимать значение знания безотносительно к возможности: его немедленного применения. Предусмотрительность переносится и в социальную область. Первоначально человек в состоянии ценить общественность только с точки зрения непосредственных результатов. Ему понятно сотрудничество, когда вместе с другими ему удается убить зверя, не поддающегося его единичным силам. Он понимает значение соединенных сил, когда при этом условии удается одолеть или отразить сильнейшего врага. Но за этими пределами общественная организация ничего не говорит его уму и чувству. Чем выше в культурном отношении человек, тем более способен он ценить общество само по себе, тем более личных жертв готов он принести для поддержания или охранения того, что представляется ему необходимым условием его личного существования в будущем.
 

 

Потребности человека

Просмотров: 2 321
Литература: Wagner, Grundlegung der Politischen Oekonomie, т. I, 1892, стр. 70-137; Lasson, System der Rechtsphilosophie, 1882, стр. 174-192.

Под именем потребности понимается неприятное ощущение недостатка, сопровождаемое стремлением его устранить*(102). Такое устранение, вызывающее чувство удовлетворения, достигается при помощи благ, под которыми следует понимать все то, что способно служить желанной цели удовлетворения потребностей.
Физическая природа человека создает прежде всего физические потребности, определяемые необходимостью поддержания организма, который может существовать только при известном отношении к внешним условиям. Сюда прежде всего входит питание, как постоянный обмен веществ, воспринимаемых из внешнего мира и ассимилируемых организмом. Это основная потребность, свойственная в равной степени всему органическому. Как самые качества поглощаемых веществ, так и размер их не произвольны для человека, а имеют свои минимальные и максимальные границы.
Чтобы сохранить необходимую для жизни органическую теплоту, человек вынужден прибегать к таким средствам, помощью которых задерживается расход теплоты. Эти средства - одежда и жилище. В этой потребности уже нет той органической безусловности, как в деле питания. Одни животные строят себе жилища и прячутся в них на некоторое время года, так же как и покрываются густой шерстью, предохраняющей от холода, тогда как другие виды не прибегают к этим средствам. Человек вынужден пользоваться или освобожден от этой потребности (по физиологическим основаниям) в зависимости от того пункта земного шара, которое стало местом его жительства. Чем далее подвигается человек от экваториального пояса, тем более физиологически настоятельной становится необходимость в одежде и жилище. Как бы ни закалял себя человек в отношении погоды, как бы ни приучал себя принимать на голое тело снежные хлопья (древний римлянин, огнеземелец), но за пределами известной широты организм его не в состоянии будет выдержать холодного климата без предохранительных средств. Если же он с малых лет приучен к одежде и жилищу, то организм его не в силах будет противостоять внешней температуре и в более теплом климате. Необходимость в одежде и жилище становится таким образом физической потребностью для человека или в силу климата или в силу сложившихся привычек. Здесь определяется низший уровень потребностей человека, удовлетворяемых посредством материальных благ (Existenzminimum), за который он не может спускаться без риска потерять жизнь.
Рядом с физическими потребностями, удовлетворяемыми при помощи внешних благ, свободных и хозяйственных, в человеке нарождаются психические потребности. Данные человеку органы чувств прежде всего служат целям его самосохранения. Обоняние и вкус испытывают принимаемое в виде пищи, чтобы в организм не попало то, что способно повредить жизни, обоняние, зрение и слух дают знать о близости добычи или опасности. Но постепенно упражнение предохранительных органов дает человеку наслаждение независимо от их первоначальной цели. Конечно, зрение не имеет своим назначением доставлять человеку наслаждение видом моря или солнечного заката, но оно способно доставлять удовольствия. Точно так же и слух, изощренный до того, чтобы воспринимать в шуме нужные для жизни звуки, начинает давать удовольствие самым восприятием гармоничных сочетаний. Зрительные и слуховые ощущения, предназначенные служить средством, превращаются в цель.
Высшее развитие психических сил создает потребности, соответствующие различным элементам душевной действительности, мышлению, чувствам, воле. Это потребности познания, эмоциональных переживаний, творчества. Удовлетворение их зависит от внутренних благ, унаследованных и развитых способностей, но также и от внешнего мира, как области их применения. Мысль человека работает над данными опыта, полученными извне, творческая сила человека предполагает внешнюю точку ее приложения, эмоции вызываются внешними толчками. Мышление требует среды постоянного обмена идеями, чувствования требуют возбуждающей среды, воля предполагает среду воспринимающую. Богатство психической жизни обуславливается не только тем, что заложено в самом человеке, но и тем, что притекает к нему извне.
Мы ставим высоко психические потребности над физическими, и совершенно справедливо, потому что амплитуда психических наслаждений шире, нежели физических. Человек, испытывающий психические потребности и стремящийся к их удовлетворению, полнее пользуется жизнью, нежели человек, чуждый им. Для такого человека жизнь представляет большую ценность, но он и сам получает высшую оценку со стороны общества, потому что он способен не только более взять сам от жизни, но и более дать другим.
Однако, при этом не следует упускать из виду следующих двух обстоятельств. Во-первых, основные физические потребности обуславливают самое существование человека, а потому до их обеспечения невозможны психические наслаждения. Пока не удовлетворены физические потребности, мысль, воля, чувства направляются всецело, в силу закона самосохранения, на эту основную задачу. Там, где для обеспеченного человека средства превращаются в цель, там для нуждающегося человека средства должны выполнять свое - первоначальное назначение. Во-вторых, развитие психических потребностей и стремление к их удовлетворению возможно только при известной внешней обстановке, обеспечивающей достаточный приток внешних впечатлений. От человека, поставленного в благоприятные внешние условия, зависит дать ход своим духовным силам, человеку, лишенному этих условий, нельзя ставить в упрек, что он не поднимается выше физических наслаждений.
Создавшиеся психические потребности отражаются на физических потребностях. Под влиянием психического момента последние преобразуются. Потребность принять известное количество питательных веществ превращается в потребность опрятно или даже изящно убранного стола, чистой посуды, хорошо приготовленных блюд, застольной беседы. Потребность в жилище, предохраняющем от потери тепла, превращается в потребность "своего угла", обставленного, хотя бы скромно, но соответственно внутреннему миру хозяина. Психическая сторона, путем привычки, до такой степени связывается с физической, что удовлетворение физических потребностей становится затруднительным или даже невозможным при пренебрежении к психическому моменту.
Там, где дикий человек отлично удовлетворит свое чувство голода, нисколько не стесняясь видом пищи, и способом ее изготовления, там культурный человек может остаться совершенно неудовлетворенным, потому что вполне годный для питания кусок станет поперек горла или будет извергнут желудком - именно благодаря психическому моменту. До надлежащего удовлетворения осложненных физических потребностей жизненная энергия человека понизится, способность бороться за свое существование ослабнет, и явится опасность для самого организма, а это в свою очередь должно возбудить инстинкт самосохранения.
Отсюда обнаруживается, что в соответствии с развитием психической стороны человека, повышается его Existenzmimum, тот крайний предел, за которым начинается понижение жизненных функций и открывается угроза самому существованию человека.
За физическими и психическими потребностями выступают социальные потребности, заключающиеся в стремлении к общению с другими людьми.
На путь социальных потребностей человека толкает половое влечение, которое, хотя и составляет индивидуальную физическую потребность, и притом в высшей степени настоятельную, но которая является переходным звеном от физического, чрез психическое, к социальному. Эта физиологическая потребность может быть удовлетворена только при участии другого индивида. Хотя по временам, не только в истории, но и в современности, второй индивид рассматривается лишь как вещь, но постепенно близость этой вещи превращает ее для господина в личность, общение с которой доставляет ему удовольствие само по себе, независимо от физической стороны. Удовлетворение полового инстинкта, сохраняя физическую основу, постепенно облекается в психическое переживание высокого характера. Любовь создает из психики поэтический покров для физиологического акта и не только повышает амплитуду удовлетворения, но нередко становится самоцелью, заставляя даже жалеть о наличности физической стороны.
 

 

Гипотеза изолированного человека

Просмотров: 2 632
С различных сторон и представителями различных направлений отрицается изолированный человек. С целью "пресечь последний источник метафизических иллюзий", Конт убеждает, что, как с точки зрения статической, так и динамической, человек, по существу, ничто иное, как "чистая абстракция"*(89). Виндельбанд, которого нельзя заподозрить в чрезмерной вражде к метафизике, полагает также, что "изолированная личность вообще немыслима: она есть фикция. Как физически отдельный человек происходит из рода, так же точно зависит он и духовно от рода. Даже и уединенный отшельник в своей духовной жизни определен обществом, которое его создало, и вся жизнь Робинзона покоится на остатках цивилизации, из которой он выброшен в свое одиночество. Абстрактный естественный человек не существует; живет лишь исторический, общественный человек"*(90). По мнению Наторпа, "отдельный человек есть собственно лишь абстракция, такая же, как атом в физике"*(91).
Признание изолированного человека чистой абстракцией может быть понимаемо в двояком смысле. Человека, отрезанного от влияния других людей, не может быть, человек всегда продукт общественности, а не самопроизводства. "Человек так же мало рождает сам себя духовно, как и физически"*(92). "Индивид происходит из рода и всю свою жизнь живет, как часть жизни рода, с организацией, в которой он унаследовал последствия действий и страдания более ранних поколений, в жизненных условиях и духовной атмосфере, которые принесены развитием рода"*(93). Следовательно, человек, в своем происхождении и в своем существовании, всецело обуславливается общественной средой, и с этой точки зрения изолированности человека нет места.
Признанию изолированности человека абстракцией может быть придано и другое значение, - историческая действительность не дает нам изолированного человека. "Примера же совершенно обособленно живущего человека, в принципиальном значении этого слова... исторический опыт нам не дает"*(94). "Индивид есть абстракция; в истории мы встречаем только семьи, роды, племена, народы, государства"*(95). "Изолированно человек не мог и не может существовать никогда и нигде"*(96). "Никогда не встречался человек в изолированном состоянии; вне общества - нет человека; общественное состояние есть признак человека"*(97).
Итак, изолированный человек немыслим, потому что всякий человек - всецело продукт общественности, и потому что человек никогда не жил вне общественной среды. Однако, отбросить понятие изолированного человека, не значит ли это, выливая ванну, выбросить и ребенка? Можно ли считать изолированного человека абстракцией, когда то, что прежде всего дано в опыте, - это и есть индивид с его изолированным сознанием? Признавая изолированного человека абстракцией, мы, очевидно, должны считать реальностью общество. Но разве в опыте дано какое-либо общество, которое было бы изолированным в том смысле, в котором отрицается изолированный человек? Человека нельзя признавать только продуктом общественности уже потому, что у него имеется нечто, чего общество никогда не могло ему дать. Это инстинкт самосохранения, данный человеку от природы, и лежащий в основе всего его бытия, физического и психического. Инстинкт самосохранения - это первоначальная естественная сила, которая создала всю общественность, это рычаг, при помощи которого люди воздействуют на человека и преобразуют его в интересах общества.
Инстинкт самосохранения есть данное антропологическое, но не социологическое.
Трудно, конечно, оспаривать, что человек обрабатывается общественной средой. Однако, одна и та же среда так комбинирует свои производительные силы, что рядом с чертами, общими всем его продуктам, каждому человеку свойственно нечто, ему одному присущее, что изолирует его от всех других индивидов, принадлежащих к тому же коллективному типу. В этой части своего духовного существа человек чувствует себя, и всегда будет чувствовать, изолированным от других индивидов, потому что тут скрывается область непостигаемого для общественной среды. Каждый человек в современном обществе остается в некоторой своей части "непонятым". В душе его имеются глубокие тайники, куда никогда не проникает чужой взор.
Сравнивая индивидов, принадлежащих к разным культурным группам, мы замечаем, что степень их социализации различна. В более культурных группах член общества проникнут полнее и сильнее общественными влияниями, в менее культурных - слабее. Даже в одной и той же общественной группе замечается между отдельными членами союза различие в степени социализации. Это значит, что социализация человека есть процесс, происходящий во времени, а не раскрытие свойства, заложенного в человеке изначала. А отсюда вытекает, что процесс преобразования в направлении социализации идет по пути от состояния, ей противоположного, каким может быть только изоляция. Чтобы признавать за человеком способность, путем наследственности, воспитания, развития, все более проникаться общественным мировоззрением, настроением, интересами, необходимо предположить в человеке нечто необщественное, подлежащее преобразованию. Если процесс социализации человека идет постоянно, то мы имеем основание рассматривать человека, что он такое, насколько он не социализирован. Под покровом социологического типа скрывается человек, как существо, подчиненное закону самосохранения, и готовое, под его действием, преодолеть все препятствия, какие могут быть поставлены на его пути, хотя бы эта преграда была само общество.
Если человек есть только продукт общественности, то, очевидно, общество есть явление первичное, а индивид - явление производное. "Коллективная группа, - говорит де-Роберти, - есть производящая причина для индивида, для нравственной личности; всякое общество должно представляться нам примитивной формой, низшей ступенью социальной жизни, а индивид, напротив, должен нас поражать, как форма последующая, поздно появившаяся, высшая социальная ступень"*(98). "Преувеличенная оценка индивидуальной этики, - поддерживает ту же мысль Гефдинг, - связана с абстрактным способом представления, который вырывает человека из определенных, исторически данных условий, и рассчитывает найти истинного человека в таком изолированном существе. Но я вовсе не сначала человек вообще, а уже потом человек в том или ином особом отношении. Я прежде всего датчанин, гражданин, отец семейства, а уже потом - человек вообще"*(99).
Утверждать нечто подобное, не значит ли расходиться с живой действительностью? Конечно, признать себя членом всего человечества может только человек, преодолевший связи, налагаемые на него семьей, отечеством, государством, национальностью. Но изолированный человек чувствуется в каждом индивиде прежде всего. Человеческие стремления берут постоянно верх над общественными. Человек может отрешиться от семейных уз, от чувства национальной принадлежности, от привязанности к отечеству, но от своей человеческой природы человек никуда не уйдет. Вопреки Гефдингу, человек прежде всего человек, просто человек, а потом уже человек-муж, человек-отец, человек-гражданин. Антропологический момент сплошь и рядом берет верх над социологическим. В минуту острой коллизии интересов отец нередко вспоминает, что он сперва человек, и жертвует Интересами семьи ради личного спасения. Граждане самых культурных стран, покрытые самым густым социальным налетом, показывают, как пробивается наружу скрытый антропологический момент, даже и без особой остроты, при столкновении интересов. Что же иное означают те случаи, когда торговцы в осажденном городе продают по повышенной цене припасы, когда граждане тайком сбывают неприятелю своего отечества оружие, поставляют войску, защищающему их страну, гнилые вещи и т.п. Изолированный человек сразу снимает с себя социальные одежды, сотканные многими веками.
 

 

Философия права и энциклопедия права

Просмотров: 1 337
Литература. Eschbach, Indroduction generale a l'etude du droit, 1856, стр. XIII-XXIV; Picard, Le droit pur, 1908, cтp. 383-395; Konopak, Uber den Begriff und Zweck einer Encyclopadie im Allgemeinen und der Encyclopadie der Rechtswissenschaft im besonderen, 1800; Friedlander, Juristische Encyclopadie, 1847, стр. 1-42; Ortloff, Die Encyclopadie der Rechtswissenschaft in ihrer gegenwartigen Bedeutung, 1857; Реннекампф, Очерки юридической энциклопедии, 1880, стр. 1-25; Карасевич, Энциклопедия права (Врем. Дем. Лицея, 1872); Зверев, Энциклопедия права в ряду юридических наук (Юрид. В. 1880, N 1).

Под именем энциклопедии понимается в настоящее время изложение совокупности добытых наукой знаний, представленное или в форме внешнего их сопоставления, напр., в алфавитном порядке, или в форме некоторой систематизации, обусловленной удобством пользования*(79). Смотря по тому, обнимает ли энциклопедия все человеческое знание, или же определенную часть, говорят об энциклопедии общей или частной, напр., медицинской, коммерческой, инженерной.
Энциклопедизм противополагается специальности, энциклопедист специалисту, по количественному, а не по качественному моменту. Дело идет только об объеме и разнообразии сведений, а не о глубине усвоения их. Энциклопедическое образование отличается в то же время от философского образования, которое, в противоположность ограниченной специальности, предполагает широкий объем знаний.
Философское образование подлежит измерению в трех направлениях: в ширину, глубину и высоту, тогда как энциклопедическое знание поддается измерению только на плоскости. Следовательно сходство философского и энциклопедического знания чисто поверхностное.
Энциклопедия права, как частная энциклопедия, должна представить в сжатом виде совокупность знаний, добытых юридическими науками. Такова энциклопедия права по идее, но не всегда она являлась такой в действительности.
Потребность в юридической энциклопедии стала обнаруживаться по мере дифференциации в самом праве. Пока все писанное право выражалось в римских и канонических источниках, для юридической энциклопедии было мало почвы. Но когда из права стали выделяться уголовное, процессуальное, административное, явилась необходимость соединять данные разных источников в один обзор. Действительно, в XVI и XVII столетиях таких произведений появляется очень много, и одно из них даже придает себе наименование энциклопедии, Гунниус, Encyclopedia juris universi, 1683 года, которое и закрепляется за подобными обзорами. По своему характеру они представляли собой не что иное, как чисто механическое соединение большего или меньшего количества норм права. Объем изменялся в зависимости от цели энциклопедии. Он сокращался, когда энциклопедия права предназначалась для педагогических надобностей, расширялся, если она должна была служить судебной или иной практике.
В половине ХVIII века появляется ряд энциклопедий права с несколько измененным характером. Среди этих произведений особенное значение приписывается трудам Пюттера, автора двух работ*(80). Основное отличие нового направления заключалось в том, что в них связность шла за счет объема. Авторы стремились найти в расположении материала некоторую идею.
С начала XIX века в энциклопедию права врывается новый дух, представляющий отражение философской мысли, охватившей Германию со времени Канта. Привхождение философского элемента выражалось сначала в чисто механическом соединении юридических сведений с философскими, и только под влиянием Шеллинга начали стремиться к отысканию органической связи в предлагаемых юридических данных. Рядом с философским стало пробиваться еще новое движение, вызванное влиянием исторической школы. Энциклопедия права представила собой соединение элементов юридического, философского и исторического. Включение нового материала отразилось двояким образом на содержании энциклопедий. С одной стороны стал сокращаться обзор различных частей положительного права, а с другой стал выдвигаться очерк основных понятий о праве. Энциклопедия права начала приближаться к философии права.
 

 

Философия права и социология

Просмотров: 2 198
Литература. Alex, Le droit et le positivisme, 1876; Rene Worms, La sociologie et le droit (Rev. intern, de sociologie, 1895, стp. 35-53); Grasserie, Les principes sociologiques du droit civil, 1906, стр. 1-16; Brugeilles, Le droit et la sociologie, 1910; Stoerk, Studien zur sociologischen Rechtslehre (Arch. f. Off. Recht, т. I, cтp. 541-586); Neukamp, Einleitung in eine Entwickelungsgeschichte des Rechts, 1894; Sinzheimer, Die sociologische Methode in der Privatrechtswissenschaft, 1909; Ehrlich, Sociologie und Jurisprudenz, 1906; Eleuthropulos, Pechtsphilosophie, Sociologie und Politik, 1889; Anzilotti, La filosofia del diritto e la sociologia, 1902; Ratto, Sociologia e filosofia del diritto, 1894; Vaccaro, Sul rinovamento della filosofia del diritto (Rivista di sociologia, 1902, декабрь); Carle, La filosofia del diritto nel Stato moderno, 1903, cтp. 18-50; Francesco di Luca, La sociologia di fronte alla filosofia del diritto, 1908; Ducati, Note di filosofia del diritto, 1910; Ковалевский, Сравнительно-историческое правоведение и его отношение к социологии (Сборник по общественно-юридическим наукам); Гамбаров, Задачи современного правоведения (Ж. М. Ю. 1907, N 1, и отдельно); Гредескул, Социологическое изучение права (Ж. М. Ю. 1900, N 10).

С точки зрения тех, которые полагают, что философия права, оставаясь на строго научной почве, может изучать только действительность и потому не должна ставить вопросы о желательном праве, - могло показаться соблазнительным слить философию права с социологией. Право должно быть изучаемо только совместно с другими сторонами социальной жизни, и лишь установленные таким путем законы развития и сосуществования общественных явлений могут составить задачу философии права, как части целого. Сверх выяснения действительности, не в анализе понятий, а в открытии законов, социология дает надежду поднять завесу будущего, представить, хотя бы в отдаленной перспективе, очертания права, которое должно быть не в силу субъективной желательности, а вследствие объективной необходимости. Философии права возможна только на социологической почве и в социологии она должна утратить свою историческую индивидуальность.
До середины XIX века философия права, оторвавшись от философии, продолжала вращаться около нее подобно спутнику планеты. Резкое обособление наук о духе от наук о природе отразилось полностью на понимании задач философии права, на ее методах. Успехи естествознания и связанная с ними вера в правильность его задач и методов не могли остаться без влияния на общественные науки.
Необходимо должна была явиться мысль поставить обществоведение на естественно-научную основу, сблизить его с естествознанием. На этой почве рождается идея социальной физики, за которой позднее утвердилось название социологии. Предметом ее изучения является общество в его целом, при чем главная задача состоит в раскрытии законов, управляющих развитием общественности. Эта новая наука получает сразу огромный успех, который не мог, конечно, не отразиться на юридических науках, изучающих одну из важных сторон общественной жизни. Казалось, через социологию, правоведению открывалась возможность полного сближения с естествознанием. Но в самой социологии, в течение ее сравнительно непродолжительного существования, произошли изменения. Из науки физической, какой она появилась в уме своего творца Огюста Конта, и биологической, какой она стала потом под воздействием Дарвина и Спенсера, она переходит в психологическую в учениях Тарда и Уорда, чтобы вновь сблизиться с философией, через теорию познания, в лице Зиммеля.
В разработке социологии принимали участие различные страны, но не в равной мере и не без своеобразных оттенков, обусловленных всем складом научного и философского ума той или иной нации. Основание социологии положено во Франции Огюстом Контом и в Англии Гербертом Спенсером. Наиболее восприимчивыми к новой науке оказались молодые страны, Америка (Уорд, Гиддинс, Бальдуин) и Россия. Наименее податливым оказался германский ум, воспитанный на метафизике, гордый своей национальной философией*(65). Вопрос о сопоставлении социологии с философией права нигде не обсуждался с такой подробностью и страстностью, как в Италии.
Выдвинувшаяся с большим блеском, социология поставила прежде всего вопрос об отношении к ней специальных общественных наук: могут ли они сохранить свое прежнее самостоятельное существование или же им предстоит быть поглощенными социологией?
В настоящее время мало кто сомневается в том, что явления общественной жизни подлежат такой же закономерности, как и все прочие явления. Социальная жизнь несомненно испытывает на себе действие законов в научном смысле. Благодаря, однако, чрезвычайной сложности общественных отношений, законы эти, действующие почти всегда перекрестным образом, не легко поддаются обнаружению. Но трудность установления социальных законов еще не дает основания отрицать их существование. Обладать знанием таких законов - значит иметь возможность предсказать будущее общественной жизни, значит быть в состоянии, при помощи искусственного сочетания различных общественных факторов, направлять по своему желанию течение общественной жизни. Отсюда заманчивость отыскания таких законов и успех той науки, которая ставит себе целью раскрытие социальных законов. Отсюда стремление отдельных общественных наук, оставив свои старые задачи и приемы, приобщиться к социологии, стать на социологическую почву, сделаться частью социологии.
Юридические нормы также социальные явления и, как таковые, подлежат в равной мере действию законов. Это дает возможность изучать юридические и политические явления социологически, а вместе с тем, ввиду общественной важности государства и права, создает из них богатый материал для социологии. Ввиду выдающегося значения последней, не оставит ли государственным и юридическим наукам ту описательную работу, которая затрачивалась на догматику, и не превратиться ли в ближайших сотрудников социологии? Вот - вопрос, который встал перед некоторыми юристами, особенно ввиду угнетающей многих непопулярности современного правоведения. "Хотя правоведение издавна присвоило себе имя науки, но между ними на самом деле такая дистанция, что для сближения их потребовалось бы прежде всего разрушить и выстроить заново все здание"*(66). План перестройки следующий: "Как математика, которая представляется в виде арифметики, геометрии, алгебры, как биология, которая обнимает гистологию, анатомию, физиологию, так и эта наука (социология), самая юная по происхождению, может быть разделена на части, среди которых правоведение составляет одну и, может быть, самую трудную"*(67). "Правоведение, как и социология, разыскивает законы развития общественной жизни"*(68). "Правоведение поднимается на степень науки, стремящейся открыть повторяемость - в известных условиях известных явлений права и причинную связь этих явлений, в их отношениях друг к другу и к явлениям окружающей среды. Нет сомнения, что правоведение, понятое в этом смысле, составляет необходимую часть общей науки об обществе или социологии"*(69). Это направление отразилось на различных науках о праве и государстве. Так, в государствоведении идет речь о политической социологии.
 

 

Философия права и общая теория права

Просмотров: 1 341
Литература: Merkel, Ueber das Verhaltniss der Rechtsphilosophie zur positiven Rechtswissenschaft und zum allegemeinen Theil derselben (Z. f. Pr. u. Off. Recht, T. I, 1874, стр. 1-10 и 402-421); Schutze, Die Stellung der Rechtsphilosophie zur positiven, Rechtswissenschaft (Z. f. Pr. u. Off. Recht, T. VI, 1879); Bierling, Juristische Principienlehre, T. I, 1894, стр. 1-16; Muller, Die Elеmente des Rechts und der Rechtsbildung, 1877: Holland, The Elements of Jurisprudence, 10 изд. 1908, стр. 1-13; Salmond, Jurisprudence or the Theory of the Law, 6 изд. 1907, стр. 1-8; Коркунов, Лекции по общей теории права, § 4.

В противоположность рассмотренному сейчас направлению сосредоточить задачи философии права в практической области, обнаруживается стремление ограничить задачи философии права одной теоретической областью. С этой точки зрения, философия права, отказавшись раз на всегда от всяких естественно-правовых увлечений, должна заняться исключительно исследованием основных понятий, лежащих в основе всякого положительного права. Философия права превращается в теорию права, которая получает название общей, чтобы отличить ее от тех теорий, которые создаются в пределах специальных юридических наук. На основании только исторически данного материала, философия права должна выяснить, что такое вообще право, независимо от изменчивого его содержания, что такое государство вне разнообразия действительных форм его существования, каковы источники права, каковы методы разработки норм права.
Раньше всего и наиболее прочно утвердилась общая теория права в Англии. Некоторые хотели бы поставить такое направление юридической и философской мысли в связь с национальным характером англичан*(45). Однако, едва ли это так просто. В XVIII веке знаменитый английский юрист Блэкстон стоял на точке зрения естественного права, и даже признавал за ним значение положительного.
"Естественное право, говорил он, появившееся вместе с человеком и внушенное Богом, по этой уже причине обязывает к большему повиновению, чем какое-либо иное право. Оно связывает всех на земле, во всех странах и во все времена: никакие человеческие законы не могут иметь силы, если стоят в противоречии с ним"*(46). И ту же наклонность к естественному праву проявил в XIX веке знаменитый английский философ Герберт Спенсер*(47). Однако, остается верным, что современная английская философия права в общем относится совершенно отрицательно к естественному праву и признает только одно положительное право*(48).
В то время, как на континенте получала распространение историческая школа, в Англии возникла аналитическая школа, главою которой признается Джон Остин. Уже Бентам, глава утилитарной школы в этике, высказался крайне враждебно по отношению к "анархическим софизмам" естественного права. В то же время он резко различил в правоведении две стороны его изучения: объяснительную, которая должна представить, что такое право, и критическую, которая должна представить, каким право должно быть*(49). В том же направлении пошел Остин, выпустивший в 1832 году свое основное сочинение "О предмете науки права"*(50). В течение всего XIX века влияние Остина росло все более и создало целую школу, известную под именем аналитической или формальной, потому что она поставила своей задачей анализ основных понятий права с формальной точки зрения*(51).
В противоположность правоведению, излагающему право той или иной страны, в той или другой его части, должно существовать общее правоведение (General Jurisprudence), которого задачей должно быть исследование тех понятий, какие лежат в основе различных прав. Это предмет философского характера, поэтому ему может быть присвоено название философии положительного права или просто права (Philosophy of Law). Так как этот предмет отстраняет от себя юридическую практику, в смысле ли ежедневного применения норм права, в смысле ли законодательной политики, то он может называться также теорией положительного права или просто права (Theory of Law).
Мы видим, что уже в самом наименовании теория права сливается с философией права. To же обнаружится при рассмотрении содержания. Рассматривая право того или другого народа, мы замечаем в нем черты двоякого рода: свойственные только данному праву и общие ему с правами других народов, в том, что встречается, как общее в различных правах, следует опять-таки различать: то необходимое, без чего ни одно право не может обойтись, и то случайное совпадение, которого может и не быть. Общее и необходимое - это и есть объект философии права или теории права. Общее и необходимое - это основные, высшие понятия в правоведении. Из сказанного уже следует, что эти понятия не могут быть созданы a priori, так как они создаются a posteriori, посредством отвлечения от положительного права. Второй вывод тот, что вместе с положительным материалом изменяются и основные понятия, а следовательно и сама теория права, положения которой имеют поэтому историческую, но не абсолютную ценность. С точки зрения аналитической школы следует строго отличать теорию права от законодательной политики. По мнению самого Остина*(52) законодательная политика (Science of Legislation) не входит составной частью в науку о праве (Science of Jurisprudence), и потому философия права, в представлении главы аналитической школы, ограничивается одной теоретической стороной и исключает практическую.
В Германии, где с такой силой господствовала философия права в смысле естественного права, общей теории права не легко было пробиться. В течение XIX века раздавались отдельные голоса в пользу философии положительного права, но они легко заглушались*(53). Более благоприятно сложились обстоятельства к семидесятым годам. Это было время упадка доверия к спекулятивной философии, увлечения естествознанием. К этому изменению философского миросозерцания присоединился политический момент - необходимость разграничения государственного и канонического права ввиду борьбы между государством и церковью.
Во главе нового направления, выдвинувшего взамен естественного права общую теорию права (Allgemeine Rechtslehre), выступил Адольф Меркель*(54). Правоведение, как и всякая наука, не может обойтись без философского элемента. Но философия должна вырасти из самого правоведения, а не быть ему навязанной извне. Исходные начала для построения новой философии права готовы: это те общие части, которые созданы специальными юридическими науками. Здесь уже даны основные понятия, которыми должна пользоваться в своем изложении та или другая наука. Так уголовное правоведение, прежде чем приступить к рассмотрению отдельных преступных деяний и сопровождающих их наказаний, исследует понятия о преступлении и наказании вообще. Так же поступает и гражданское правоведение, анализирующее понятие о договоре, независимо от различных договоров, встречающихся в жизни и признанных законодательством.
Остается только создать такую юридическую науку, которая объединила, свела бы в одно общее то, что уже сделано общей частью каждой специальной науки. Это и есть задача общей теории права, единственная задача для истинной философии права. Из сказанного обнаруживается, что общая теория права составляет продолжение общей части всех юридических наук, что материал ее исключительно положительное право, и что она и есть то, чем должна быть философия права.
Если в настоящее время в Германии общая теория права получает все более признания*(55), то однако нельзя сказать, чтобы отношение между общей теорией права и философией права могло считаться выясненным в германской литературе. В духе Меркеля за ограничение философии права вопросами теоретическими высказались Бергбом и Лассон, при всем различии их точек зрения на право*(56).
В разработке общей теории права Франция не представлена вовсе. Общая теория права предполагает предварительную работу в специальных науках, которая в Германии так хорошо делается в общей части. Ничего подобного во Франции пока нет и потому для построения общей теории права недостает еще теоретического материала. Французские юристы пока мало ценят практическое значение теории права. Только в самое последнее время, под несомненным влиянием Германии и сознания недостатков своего права, у французских юристов стал зарождаться интерес к теоретическим вопросам.
 

 

Философия права и естественное право

Просмотров: 1 565
Литература: Saleilles, Ecole historigue et droit naturel (R. trim, de dr. civil, 1902); Gеny, Methode d'interpretation et sources en droit positif prive, 1899, стр. 471-493; Charmont, La renaissance du droit naturel, 1910; Boucaud, Qu'est que le droit naturel, 1909; Ehrhardt, La crise actuelle de la philosophie du droit, 1903; Bergbohm, Jurisprudenz und Rechtsphilosophie, т. I, 1892. Das Naturrecht der Gegenwart; Stammler, Die Lehre von dem richtigen Rechte, 1902; Berolzheimer, System der Rechts-und Wirthschaftsphilosophie, т. II, 1905, стр. 13-17; Lasson, System der Rechtsphilosophie, 1882, стр. 13-21; Gierke, Althusius, 2 изд. 1902, стр. 264-320; Cathrein, Recht, Naturrecht und positives Recht, 2 изд. 1909; Anzilotti, La scuola del diritto naturalle nella filosofia giuridica contemporanea, 1892; Salvadori, Das Naturrecht und der Entwickelungsgedanke, 1905; Miller, The Law of Nature and Nations in Scotland, 1896; Ritchie, Natural rights, 1898; Levi, Il diritto naturale come fatto storico e come teoria filosofica, 1905; Carle,Il diritto naturale secondo R. Ardigo e il posifivismo italiano, 1909; Falchi, Intorno il concetto seientifico di diritto naturale e di equita, 1909; Fragapane, Obbjtto e limiti della filosofia del diritto, I, 1897, стр. 33-89; Нoвгopoдцeв, О задачах современной философии права (Право, 1902, N 40) Новгopoдцев, Нравственный идеализм в философии права(Проблемы идеализма 1902, стр. 236-296); Гессен, Возрождение естественного права (Право, 1902, NN 10 и 11); Кареев, Нужно ли возрождение естественного права (Рус. Бог. 1902, N 4); Коовалевский, Социология и сравнительная история права (Вест. восп. 1902, N 2); Петражицкий, К вoпpocy o возрождении естественного пpaвa и нашей программе (Право, 1902, NN 41, 42 и 43); Палиенко, Учение о существе пpaвa и правовой связанности государства, 1908, стр. 1-71, 129-201; Покровский, Еетественно-правовые течения в истории гражданского права, 1909.

Долгое время, а отчасти и до сих пор, философия права отождествляется с естественным правом, которое ставит своей задачей априорное построение идеального правового порядка. При такой постановке задачи, весь центр внимания философии права переносится в практическую сторону. He так однако легко определить ценность естественного права и его отношение к философии права, потому что с выражением "естественное право" соединялись в истории и соединяются сейчас чрезвычайно различные представления.
Уже в Греции праву по установлению (***) противопоставлялось право по природе (***), т.е. рядом с правом, установленным людьми, признавалось право, начертанное природой. Аристотель разделяет все право, действующее в государстве (***) на две части: на изменчивые человеческие постановления (***), и на неизменные веления природы #. Так напр., к неизменному праву относится разделение людей на рожденных повелевать и рожденных повиноваться. Это естественное право вступает в силу, когда молчит право, установленное людьми. Следовательно, с одной стороны естественное право является как бы частью всего права, с другой стоит где то над ним и выступает только по временам, как бы в помощь положительному праву. Таким же неустойчивым оказывается понятие о естественном праве римлян. Под этим именем у последних понимаются то законы в научном смысле (quod natura omnia animalia docuit), напр., брачное сожитие, произведение потомства; то ядро положительного права, неизменно встречающееся в праве каждого народа (quod naturalis ratio inter omnes homines constituit); тo, наконец, естественное право противополагается общепризнанному положительному праву, напр., в вопросе о рабстве, которое противоречит природе (contra naturam), хотя и укреплено всюду законами. Во всяком случае едва ли верно, что одаренные практическим чутьем римляне смотрели на jus naturale только как на идеальное и не придавали ему действующей силы*(29).
Этому противоречат их собственные выражения: jura naturalia observantur, jus naturale apud omnes custoditur.
В средние века изменчивой части права, обязанной своим происхождением человеческой воле, противополагали неизменные установления божественного и естественного права. Естественное право в представлении того времени было действующим правом, и сомнение относилось только к вопросу, сливается ли оно с понятием божественного права или только сопоставляется. Одно было бесспорно: естественное право признавалось обязательным и считалось выше всякого другого; всякие законы и обычаи должны отступить перед ним (si naturali juri fuerint adversa, vana et irrita habenda sunt).
Лучшая пора естественного права - XVII и ХVIII столетия. Основание этому направлению кладет Гуго Гроций и за ним следует ряд блестящх умов того времени: Гоббз, Локк, Спиноза, Пуффендорф, Томазий, Лейбниц, Руссо. Политические тенденции этой школы изменялись с течением времени: в начале представители ее хотели дать разумные объяснения сложившемуся порядку между людьми, а позднее они стремились разрушить исторические основы и заменить их разумными.
За все время своего исключительного господства школа естественного права придавала этому выражению не одинаковый смысл. Естественным правом пользуются, как методологическим приемом: естественное право - это то, что было бы, если бы, не существовало государства и установленных им законов. Естественное право является исторической гипотезой: это то право, которое действовало на самом деле в естественном состоянии, до перехода к государственному. Естественное право играет роль политического и юридического идеала: это то право, которое должно бы действовать вместо исторически сложившегося порядка. Наконец, естественное право выступает в качестве действующего права: это то право, которое должно применяться там, где молчат законы, а иногда и там, где они явно противоречат разуму. При этом естественное право легко переходило из одного значения в другое. Очерченное, напр., для естественного состояния, естественное право противополагалось культурно-извращенному праву, как оставшийся позади идеал. Признанное за разумный идеал, естественное право подставлялось как действующее, как не подлежащее отмене со стороны исторического права. Задача философии права заключалась в раскрытии, путем рационалистическим, абсолютного, неизменного, равного для всех народов и времен, права, которое дано самой природой, а потому стоит выше положительного права.
В начале XIX века естественное право столкнулось с новым течением мысли в лице исторической школы, об которую оно разбилось не столько вследствие сильной критики извне, сколько вследствие ослабевшей собственной силы изнутри. В оппозицию к естественному праву стала в Англии утилитарная школа Бентама. В Германии его оттеснила историческая школа Савиньи и Пухты. Связь естественного права с революционными тенденциями, проявленная в XVIII веке, вызвала гонение на него со стороны всех реакционных сил, поднявшихся в Европе на защиту старого порядка. Но долгое время у самих противников естественного права проступали признаки естественно-правового заражения.
Самый сильный удар идее естественного права был нанесен научным духом XIX века, его исторической, социологической и эволюционной точкой зрения. Все давало основание думать, что естественное право окончательно умерло, и уже готовились ставить ему надгробный памятник, когда совершенно неожиданно в исходе XIX столетия, оно вдруг проявило все признаки жизни. Это оживление обнаружилось одновременно в разных местах Западной Европы и с особенной яркостью в России. Вновь возродившееся естественное право признает свое родство со старым как в основной задаче - нахождении идеального критерия, так и в априорном методе. Но новое направление отграничивает себя от старого тем, что оно не признает вечного, неизменного для всех времен и народов права. Оно выдвигает естественное право с переменным содержанием*(30), что однако не мешает ему искать абсолютного критерия.
Новейшая вспышка естественного права показывает, какой живучестью отличается эта идея права, основанного на природе.
Где же причины: этой жизненной силы, в чем оправдание естественного права?
Логическое обоснование состоит в том, что понятие о естественном праве создается отрицательным путем, посредством противоположения реального изменчивого права идее неизменного права. Противопоставляя отжившим, несправедливым, непоследовательным законам идею вечного, справедливого и разумного права, человек легко признает за этой идеей такое же реальное существование, как и за ее противоположностью, имеющей реальное бытие*(31). Можно логическое обоснование поставить несколько иначе. Идеалу дается название "право", которому соответствует реальное понятие, и путем постоянного сочетания слова и понятия ум привыкает придавать идеалу ту реальность, какая соединена с названием.
Психологическое обоснование естественного права заключается в искании авторитета, который мог бы быть противопоставлен авторитету, лежащему в основе положительного права. В эпоху, когда существующий порядок поддерживается сложившимся уважением к старине, силой традиции, борьба против него возможна не личной критикой, а ссылкой на другой авторитет, пользующийся столь же общим признанием. Естественность являлась орудием против историчности. Искание нового авторитета, как средства воздействия на сложившиеся отношения, обуславливается склонностью людей поддаваться более авторитетности, нежели убедительности.
Этическое обоснование естественного права состоит в постоянном искании высшего принципа поведения вне окружающей действительности. Это протест против общепринятых норм морали и права во имя новых норм, источником которых может быть только нечто, стоящее над данной культурой. Подсказан ли этот протест испытанной лично несправедливостью или продиктован высоким чувством сострадания к другим, - из отрицания он переходит в положительный идеал, который должен быть непременно осуществлен. И человек в действительности не столько почерпает из природы, сколько силой воли объективирует в природе свой субъективный идеал.
Чего страстно желаешь, то начинаешь наконец видеть в действительности.
Из предшествующих обоснований вытекает основное - историческое. "Особенно характерно это возвращение к природе, как противоположности к исторически сложившимся отношениям. Оно до некоторой степени лозунг всех реформаций и революций. Всякий раз, когда исторические формы уже отжили, когда право обратилось в бесправие, благодеяние в мучение, союзы в цепи и оковы, то кажется, будто человеческий дух окунается в вечно одинаковую природу, чтобы смыть с себя пыль веков, словно Антей, стремящийся получить прилив свежих сил от вечно родной земли*(32)".
 

 

Задачи философии права

Просмотров: 1 383
Литература: Boistel, Cours de philosophie de droit, т. I,1899, cтp. 1-20; Harms, Begriff, Formen und Grundlegung der Rechtsphilosophie, 1889; Schuppe, Grundzuge der Ethik und Rechtsphilosophie, 1889; Schein, Unsere Rechtsphilosophie und Jurisprudenz, 1889; Lingg, Wesen und Aufgaben der Rechtsphilosophie, (Z. f. Off. u. Pr. R. 1890, T. XVIII, стр. 42-63); Bergbohm, JurisprudenZ und Rechtsphilosophie, T. I, 1892, cтp. 1-106; Kohler, Lehrbuch der Rechtsphilosophie, 1909, cтp. 1-17; Berolzheimer, System der Rechts-und Wirthschaftsphilosophie, T. II, 1905, стр. 1-32; Stern, Rechtsphilosophie und Rechtswissenschaft, 1904; Carle, La filosofia del diritto nel stato moderno, 1903; V a n n i, Lezioni di filosofia del diritto, изд. 3, 1908, стр. 3-41; Fragapane, Obbjetto e limiti della filosofia del diritto, B. 1, 1897, в. 2, 1899; Pagano, Introduzione alla filosofia del diritto, 1908; Ducati, Note, di filosofia del diritto, 1909, стр. 55-111; Groppali, Filosofia del diritto, 1906.

В понимании задач философии права так же мало твердо установленного, как и в понимании задач философии вообще. Даже больше. На постановке задач, на определении предмета и методов философии права отражались не только колебания, проявлявшиеся в самой философии, но и те особые сомнения, которые вызывались философией права.
На философию права оказало влияние одно важное обстоятельство это историческое разобщение между философией права и юридическими науками. В то время как юристы занимались исключительно толкованием и систематизированием норм положительного права, философия права разрабатывалась по преимуществу лицами, весьма мало или даже вовсе не причастными к правоведению. Одни изучали право, как оно дано им в нормах, не задаваясь мыслью о том, каким оно должно быть, и даже может ли оно быть иным, а философы создавали идеальное право, не зная, что такое право в действительной жизни и как применяются его нормы. Эта разобщенность продолжается, к сожалению, и до ныне. Философы не желают сходить с неба на землю, а юристы не хотят поднять своих глаз от земли повыше. Такое положение вещей отражается в высшей степени вредно как на правоведении, ослабляя его теоретическую ценность, так и на философии права, подрывая ее практическое значение. Дело доходит до того, что приходится отстаивать перед юристами философию права.
Все сильнее становится ощутительной разрозненность специальных наук в среде самого правоведения. Надо признаться, что теперь уже нет более юристов, а имеются только цивилисты, криминалисты, государствоведы, процессуалисты, канонисты. Все реже встречаются лица, способные составить себе имя не в одной, а в двух отраслях правоведения. При таком развитии специализации получается опасность для каждой юридической науки, во-первых, в возрастающей ограниченности поля зрения на правовой порядок общежития, и, во-вторых, в возрастающей ограниченности задачи изучения отдельных норм вне связи с оценкой общественного значения права. Разобщение юридических наук между собой отражается гибельно на теоретическом и практическом правоведении. Какой интерес имеет изучение сменяющихся с большей или меньшей быстротой политических форм и юридических норм, когда для исследователя непонятно то постоянное, что скрывается под сменяющимися, та общественная цель, которой служат и служили нарождающиеся и отмирающие формы. Плоха юридическая практика, не подкрепленная теоретическим светом, как и безжизненна теория, не вытекающая из практики. Законодатель и судья действуют слепо, пробиваются ощупью среди сложной общественной жизни. Чему служит государство и право, а вместе с тем каждый носитель власти, каждый проводник норм права? Во имя чего должен настаивать юрист на соблюдении закона, чем одушевлена его деятельность без глубокого сознания своего общественного назначения?
Юридические науки в настоящее время страдают крайней догматичностью, в том смысле, что они основываются постоянно на понятиях, которые воспринимаются ими без всякой критики. Иногда эти понятия заимствуются из другой области знания, напр., понятие об обществе. Иногда одна юридическая наука берет готовым понятие, исследованное критически в другой, то же юридической. Так понятием о праве пользуют ее все юридические науки, но критическому исследованию подвергается оно преимущественно в гражданском правоведении. Учение о нарушении права составляет почти исключительное достояние уголовного правоведения, хотя оно находится в теснейшей связи с вопросом о сущности права. Только государствоведение исследует понятие о государстве, хотя догматически его принимают все науки. И нет науки, которая бы объединила все эти понятия и подвергла их единовременной однородной критике, устранила бы те противоречия, какие создаются вследствие ограниченности материала, положенного в основу разработки, например, между государственным и гражданским правом в понимании субъективного права, между гражданским и уголовным правом в понимании правонарушения.
Такую же разъединенность обнаруживает правоведение в политике права, которая в большей или меньшей степени присуща всякой специальной юридической науке. В настоящее время положения правовой политики создаются каждой наукой порознь, в полном неведении того, что творится у соседки, а потому не вытекают из общего плана, не объединены общей идеей. Уголовное правоведение посвящает огромное внимание целям наказания и средствам борьбы с преступностью, финансовая наука разрабатывает вопрос о более равномерном и справедливом обложении, административное правоведение выдвигает принцип содействия отдельным лицам в обеспечении благосостояния и безопасности, гражданское правоведение считает необходимым оказывать помощь слабейшему контрагенту. Все это частные отражения чего-то цельного, скорее чувствуемого, чем сознаваемого.
Но, предположим, что юрист, неудовлетворенный тем знанием, какое дают ему юридические науки, преисполненный желания понять сущность того, с чем приходится ему ежедневно иметь дело, обращается к философии права. Что может предложить ему современная философия права? "Сословие юристов, - жаловался Гегель, - которое обладает особым знанием законов, считает часто это своей монополией, и кто к сословию не принадлежит, не должен иметь тут голоса. Но, как нет необходимости быть сапожником, чтобы знать, хорошо ли приходятся ему сапоги, так не надо принадлежать к цеху, чтобы иметь знание таких предметов, которые затрагивают общие интересы"*(19). Конечно, всякий может чувствовать, что сапог жмет, но всякий ли способен указать, как нужно сделать сапоги, чтобы они не жали ногу? Ощущение непригодности государственного устройства или правового порядка доступно каждому гражданину, но разве это есть понимание непригодности исторической формы, основанное на знании сущности государства и права? Философы превратили философию права в придаток практической философии, и вместо того, чтобы строить представление о праве и государстве, исходя из явлений действительности, открывающейся при изучении государственного устройства и государственного управления, содержания норм права и их осуществления при применении, философы хотят навязать правоведению свои представления, построенные вне всякого соприкосновения с данными действительной государственной и правовой жизни. Кант отрицал за юристами способность уловить понятие о праве, потому что для этого им необходимо отрешиться предварительно от положительного права и искать критерия в чистом разуме*(20). Тут речь идет уже не об исправлении выводов правоведения в свете общей философии, a o полной непримиримости точек зрения. Отсюда крайняя односторонность философии права, предлагаемой философами по профессии, полная отрешенность ее от юридических наук и незначительная полезность философии права для теоретического и практического правоведения*(21).
Отсюда целый ряд неправильных попыток оторвать философию права от правоведения, дав ей или особый объект изучения или вменив ей особые методы исследования. Встречаются попытки отвести философии права область, чуждую какой-либо юридической науке. Такую специальную область должна составить теория познания права, преследующая вопрос не о том, что такое право, а о том, как мы его познаем и как изучаем*(22). Но философия права, как и вообще философия, не может, не потеряв своего философского характера, стать специальной наукой, вроде уголовного или гражданского правоведения. Самая теория познания, исследующая условия познания нами норм права, может составить один из вопросов философии права, но не исчерпать ее содержание. Также мало состоятельно утверждение, будто философия права, в противоположность специальным юридическим наукам, которые познают нормы права эмпирическим путем - постигает рационалистически сущность и цель права*(23). Отрицать такую постановку вопроса нельзя - так на самом деле часто ставили в истории задачу философии права, так нередко и сейчас стремятся постигнуть идею права вне эмпирической действительности. По этому пути пошли неокантианец Штаммлер и неогегелианец Колер*(24). Но сущность права не может быть понята вне проявлений его в эмпирической действительной жизни. Научная философия права должна оперировать только теми методами, которыми пользуются отдельные юридические науки.
 

 

Задачи философии

Просмотров: 1 419
Литература: Вундт, Введение В философию, 1902, стр. 5-32; Пayльсен, Введение в философию, 1894, стр. 1-50; Корнелиус, Введение в философию, 1905, стр. 1-52; Струве, Введение в философию, 1890, стр. 57-404 Навиль, Что такое философия, 1896; Лесевич, Что такое научная философия, 1891; Дильтей, Сущность философии ("Философия в систематическом изложении"), 1909, стр. 1-70; Виндельбанд, Что такое философия ("Прелюдии 1904, стр. 1-44"); Риккерт, О понятии философии ("Логос", 1910, N 1); Спенceр, Основные начала, 1897, стр. 1-130; Лопатин, Положительные задачи философии, 1886, стр. 1-81; кн. С. Н. Трубецкой, Метафизика древней Греции ("Собрание сочинений", т. III, 1910, стр. 1-44); Грот, Философия и ее общие задачи, 1904.

Философия обладает весьма почтенным прошлым. По своему возрасту она старше наук, которые она выносила в себе и которые большей частью лишь недавно стали на ноги. Но и до сих пор вопрос о том, что следует понимать под именем философии, не имеет твердо установленного ответа. Как в истории, так и в настоящее время, философии ставят задачи, далеко не сходные по своему объему и содержанию.
В Греции, с которой начинается история европейской философии, не существовало различия между философией и наукой. Греческие философы обладали всей совокупностью современных им знаний, они были одновременно математики, физики, астрономы, зоологи, ботаники, даже медики, а также знатоки этики и политики. Возможность для единичного ума охватить всю сумму сведений о природе и обществе обуславливалась, конечно, незначительным уровнем научного развития и элементарностью познания, приобретенного посредством опыта. Мало того, что греческая философия совпадала с наукой, она включала еще в свой состав и житейскую мудрость, создавая правила благоразумного поведения, воздвигая идеалы человека и общества. Однако греческая философия, проникнутая светским духом, отграничилась от народной религии и проявила отрицательное отношение к политеизму и антропоморфизму, присущим греческому религиозному представлению*(1).
В средние века близость философии к науке, столь характерная для классического мира, нарушается. Научная мысль, способная обнаружить факты, несогласные с установившимся католическим мировоззрением, не находит доступа в христианское средневековое общество. В Откровении мир познан и задача человека определена, а потому свободное научное исследование неуместно. Философия же получает особое назначение. Лишенная самостоятельности, она поступает в услужение к религии. Ее целью становится рационалистическое оправдание религиозных догматов. Принимая догмат за бесспорное, философия обязывается привести надлежащие доказательства логической его верности (Cur Dens homo?). Вне этой области ей не предоставлялась свобода усмотрения, хотя трудно было, конечно, думать, чтобы за все время своего служения философия не скопила тайно кое-чего лично для себя*(2).
В новое время, которое характеризуется освобождением от церковного авторитета, философия стремится отмежеваться от теологии и сблизиться с наукой, для которой со времени реформации открывается широкое поле деятельности. Опасения католицизма вполне оправдались. Успехи астрономии и новые географические открытия поколебали доверие к догматическому миросозерцанию, а вера в разум подорвала веру в авторитет. Несмотря на успехи наук, круг знаний остается все же настолько еще незначительным, что выдающиеся умы, как и в греческий период, сохраняют возможность овладеть ими вполне и соединить с ними философию. Относительно Декарта, Бэкона, Лейбница, Ньютона, Локка трудно сказать, преобладает ли в них философ над ученым или ученый над философом.
Но настал момент, когда это единение между наукой и философией оказалось вновь нарушенным, на этот раз не по независящим обстоятельствам, a по вине философии. В первую четверть XIX столетия германская философия оторвалась от науки и самоуверенно пыталась достичь цели познания помимо научного пути. Взобравшись на крайние высоты метафизической спекуляции, философия горделиво поглядывала на кропотливую деятельность ученых, и выбрасывала одну за другой системы, сполна объясняющие все сущее*(3).
Между тем, в то же самое время, научная пытливость, освобожденная от всяких оков, бросилась во все уголки мира, стремясь всюду открыть новые факты и соответственно изменить вглубь и вширь прежнее миропознание. На этом поприще, для достижения успешных результатов, потребовалось прежде всего научное разделение труда, и дело специализации пошло огромными шагами по мере раскрытия новых областей знания.
Масса ученых, с малоизвестными миру именами, работает над накоплением научного капитала. Лишь только в какой-либо области знания материал значительно разрастется, как изучение его распределяется между новыми группами, и происходит распадение одной науки на несколько. Таким образом формируются одна наука за другой и обособляются от некогда единого знания.
Почувствовав в себе силу, науки приняли наступательное движение по отношению к своему прежнему союзнику, а потом сопернику. В своем наступлении они стали занимать, одну за другой, части той территории, которая некогда принадлежала философии. В этой войне философия, действующая быстротой передвижения, силою натиска, неожиданностью появления, должна была, по общему стратегическому закону, уступить наукам, которые действуют медленно, методически и надвигаются на неприятеля массами, т.е. фактами.
Успехи естествознания и историзма вызвали реакцию против философии, длившуюся довольно долго. Но, одержав блестящую победу, науки стали испытывать чувство разрозненности, сознавать утрату прежнего единства. Чем дальше идет научная специализация, тем сильнее ощущается потребность в синтезе. Мысль вновь потянулась к философии, и стало очевидно, что настала пора сменить враждебное отношение мирным взаимодействием, к выгоде той и другой стороны. Однако на каких условиях возможен мир? Останется ли за философией территория, хотя небольшая по сравнению с прежней, но все же самостоятельная, пока не занятая науками, а может быть и недоступная для них, возможно ли совместное господство философии и науки на одной и той же территории, при том без всякой связи между ними или при самом тесном взаимодействии?
За отделением целого ряда областей, которые принадлежали некогда философии, а теперь приобрели научную самостоятельность, осталось несколько наук, на которые философия до сих пор заявляет исключительные притязания: это логика, психология, этика, эстетика и педагогика. Конечно, возложить преподавание всех этих предметов на одного профессора можно, но едва ли допустимо признавать эту сумму знаний за философию. При такой постановке извращается историческая идея философии, - где же естествознание, которое составляло некогда главное ее содержание и без которого недостижима полнота мировоззрения? С другой стороны, сохранение перечисленных предметов знания в недрах философии - вопрос времени, и едва ли далекого. Психология, благодаря завязавшимся тесным сношениям с физиологией и психиатрией, почти совсем встала на научную почву*(4). К тому же обнаруживают явное стремление логика и этика, а педагогика, преобразованная в педологию, и эстетика, вероятно в недалеком будущем проявят те же наклонности. Тогда наука займет уже всю территорию.
Но, может быть, существует такая область из прежней философской территории, которая навсегда останется вне поля исследования специальных наук, а потому способна действительно составить исключительное достояние философии? Некоторые склонны видеть эту недоступную для специальных наук твердыню в теории познания, исследующей условия нашей познавательной деятельности, т.е. возможность и границы познания, иначе теорию самой науки*(5). В такой постановке философия обладала бы особым предметом изучения, как и всякая наука, а потому приняла бы характер специальной науки. Однако при превращении философии, как теории познания, в одну из наук, пришлось бы прежде всего столкнуться с вопросом о размежевании философии с некоторыми близкими науками. Можно конечно, утверждать, что теория познания, как учение об условиях познания, не совпадает с логикой, как учением о формах познания*(6). Но следует иметь в виду, что учение о познании в широком смысле обнимает и логику, а логика в широком смысле обнимает и теорию познания. Примыкая одной стороной тесно к логике, теория познания другой стороной также близко соприкасается с психологией. Но, если даже область специального изучения теории познания может быть точно определена, все же самое стремление превратить философию в специальную науку и поставить ее в ряду других, противоречит издавна сложившемуся представлению, в силу которого философия не сопоставляется, а противопоставляется специальным наукам, стоит не рядом и не среди них, а над ними. Всякий согласится, что философию, как бы ни был важен предмет специального ее изучения для всего человеческого знания, нельзя считать такой же специальной наукой, как анатомия, химия, языковедение и т. п., если только не отрешиться от того представления о философии, какое навязывается всей богатой ее историей.
 

Разное
Дополнительно

Счётчики
 

{tu5}
Карта сайта.. Статьи